Дорогое время

Генерируемая прибыль была стабильна.

Михаил вытащил листок бумаги из-под головы Наты. Это был отчет. На другой стороне текст:

«Я доигралась. Даже в несложных играх необходимо время для отдыха. Я беру тайм-аут».

– Сломана шея, – проговорил доктор.– Никаких гематом и подтеков.

Михаил кивнул. С доктором рассчитались. Он был профессионал – хранил молчание и клятву Гиппократа.

Две смерти кряду. Смерть. Давно она не подходила так близко к нему. Были времена, когда они шли рука об руку. Прыгая с ней, друг через друга, как в детстве играя в чехарду.

Что произошло? Неужели пришло время?

Даже сейчас, глядя на мрачный силуэт заброшенной церкви, возле которой кружили вороны, он помнил запах воска и всхлипывания женщин во время поминального обряда. С того самого момента он не переступал пороги храмов.

Михаил не знал, что привело его сюда. Смерть отца? Или надежда найти покаяние перед чем-то грядущим и необъяснимым? Покосившиеся, изъеденные временем кресты и надгробья магически светились в лунном свете.

Хруст веток под ногами охраны перекрикивался с карканьем воронов.

– Она приходит за тобой, не выкашивая окружения, – так говорил вышестоящий в иерархии, философствуя на тему задержек на этом свете.

Но эти две смерти казались Михаилу сигналом, предупреждением что ли. Почему так? Почему не сразу? Зачем бесполезное спряжение на тему времени?

Узнать о том, что время стало для Михаила чем-то идеализированным, не было проблемой. Он давал об этом понять всем: партнерам, посредникам, подчиненным.

Они плыли по каналам, которые разделяли город на неравные части, отрезая ратушную площадь с кривыми улицами старого города от новых построек из стекла и бетона. Люди любили эти меланхоличные потоки воды, несмотря на неотъемлемый запах тины. Михаилу нравилось здесь размышлять и придаваться воспоминаниям.

– Не тяни время! – так сказал посвящающий его. – В момент, когда ты начинаешь думать, твоя жизнь висит на волоске. Помни об этом!

Он запомнил это навсегда, глядя на то, как тощий человек быстрыми движениями подтирает следы после крещения.

Михаил был посвящен. Учитель самой страшной науки не обмолвился ни словом о том, как прошел обряд. Ему было двадцать два, и он смотрел пустыми глазами на тело жертвы как на изжившую себя вещь.

Звуки плескания весел и ноты романтики, доносящиеся со сцен водных ресторанов, окунали Михаила в воспоминания, пропитанные лирикой свиданий волнующих закатов и рассветов. Это всегда расслабляло.