Ах, уж эти мужики! Что бы вы без нас, женщин, делали…

Искусство ваять скульптуры обнаженных женщин – вот единственный талант, которым наделили царя боги. Декламатор из него был никакой; так что Валентина скоро не выдержала, и перебила его – естественно, строками из более близкой ей басни:

Бывает столько же вреда.

Когда

Невежда не в свои дела вплетется

И поправлять труды ученого возьмется.

Сразу пять слушательниц шикнули на нее, и велели Пигмалиону продолжать – до тех пор, пока Дездемона не перебила его, воскликнув жарко и победно:

– Вот! Повтори последнюю историю!

Царь покорно повторил:

– Басня «Коварный».

О том, как коварный мужчина пришел к оракулу с намерением посрамить его. С воробьем в кулаке и вопросом: «Что у меня в руке – живое, или не живое?».

– Ага, – перебила его нетерпеливая Дуняша, – живое – если выпустить воробья, и мертвое, если посильнее сжать кулак! У нас тоже была такая сказка.

– Дальше, – перебила ее венецианка, – давай, парень, разродись моралью басни.

Пигмалион «разродился» – опять без всяких рифм:

Полно, голубчик!

Ведь от тебя самого зависит,

Живое оно, или неживое

– Вот! – опять первой воскликнула Пенелопа, заставив вскочить царя с ложа, – понятно?

Все (включая самого Пигмалиона) дружно замотали головой, и уставились на царицу Итаки.

И та торжествующе засмеялась.

– Никто – ни боги, ни колдуны нам не помогут. Только мы сами в состоянии взять себя за шиворот, и забросить обратно – в грот, где нас уже заждался Витя. Согласны?

– А что бы можем? – в устах русской княгини этот вопрос прозвучал непривычно жалобно.

– Я могу станцевать! – пискнула прежде других арабская принцесса.

Валентина вполне ожидаемо, хотя и непроизвольно, скомандовала:

Так поди же, попляши!

Она сама вплела в этот танец собственные надежды, и любовь к далекому, заждавшемуся ее мужу. Как и другие красавицы тоже. И один «красавец». Душа Пигмалиона не выдержала натиска чувств, которыми сейчас щедро одаривали мир его новые, непрошеные знакомые. Он – как когда-то Кошкин – «заразился» волшебством танца, добавил в него, а значит, и в окружающее пространство свою энергию.

И эта капля переполнила какую-то чашу, полную чуда; в мир щедро плеснуло, прежде всего, на застывшую в своей молочно-лунной красоте статую. Безжизненные многие годы глаза Галатеи вдруг зажглись огнем; а мрамор, который должен был осыпаться пылью при малейшем движении, стал теплым и мягким. Руки этой красавицы протянулись к возлюбленному; она явно готова была тоже закружить в танце.