Чёрная Земля

Сейчас не до того, – ответил, отметая назойливых мух.

– Осенью, то само собой. Сейчас бы для начала хоть трошки – литературу, книг приобрести, всякую мелочь.

Хозяин сделал вид, что не слышит.

– Чай вот добрый, Никитинский. Из города куплен. Пейте, пейте, и сахару не забывайте, – сахар был – вприкуску. Сколы, белые, хрупкие, лежали в сахарнице. Голубая, тонкого фарфора, сахарница меж грубой фаянсовой посуды казалась институткой на трудовой повинности.

– Благодарствуем. Пора нам, – и Василь откланялся. То есть, он не кланялся, просто встал, повел неопределенно рукой – и все.

– Спасибо, – Никифоров поставил недопитое блюдце на стол. Уходить не хотелось, но он здесь – не главный.

– Я не копейки просить зашел, – объяснял Василь, когда они отошли подальше. – Прощупывал. Как он чувствует себя.

– Зачем?

– Убили-то на его земле. Любой бы волновался. А он – спокойствие выпячивает, не причем-де я.

– Ведь Костюхин на свадьбе был.

– Так-то оно так, а все же… Ничего, пусть знает, что мы не простачки, поволнуется.

Чай Никитинский пьет, подумать…

– А богатое у вас село, – переменил тему Никифоров. – Дома какие…

– Немалые, – охотно согласился Василь. – Что дома, дома – это снаружи. Подвалы под ними – поболее будут.

– Подвалы?

– Конечно. Вино где хранить? От века село виноделием промышляет. Бочки – на заказ, стоведерные встречаются. Думаешь, по земле идешь, а под тобой винища – море разливанное. Правда, ненадежный нынче промысел.

– Отчего же?

– Вино, особенно дорогое, оно для дворцов, а у нас дворцам война.

Нэпманов поприжмут, кто ж станет по червонцу за бутылку платить? Рабочему человеку водочка милее, она без обману хлопнешь стопку, и тепло, и весело. Ты как, употребляешь?

– Иногда, – вчерашняя отвальная выглядела сейчас иначе, но повторять все еще не хотелось.

– Отец твой меру знал. А вот здесь товарищ Купа живет. И я с ним, по-родственному.

Дом был не менее других, но – несвежий, неряшливый, дом – на время. Дырявая плетеная корзина, валявшаяся на земле, вольный бурьян у загороди, беспрестанно трепыхавшиеся на веревке тряпки, повешенные, верно, для просушки и забытые до нужды в них.

Василь приоткрыл калитку, скрипнувшую на сухих петлях.

– Тебя не зову. Товарищу Купе, сам понимаешь, не до гостей.

– Понимаю, понимаю, – забормотал Никифоров.

– Теперь, ежели что, знаешь, где меня найти. Погуляй, а мне пора.

Никифорову гулять не хотелось. Да и вечереет. Он повернул назад, к знакомым местам.