Чёрная Земля

Срываясь, он полез вверх, спеша – освободиться, только сейчас он почувствовал, как давила на него толща породы, земля. Ослабшими вдруг руками Никифоров оперся о пол, оттолкнулся, встал.

Яркий карбидный свет ожег глаза, и в грудь уперлось – острое.

– Погоди, Микола, то студентик, не признал? – голос был знакомый, но чей?

– Что с того, может, он – ихний, – но давление на грудь поуменьшилось.

– Да посмотри, раскровянился как, – луч фонаря сбежал вниз.

Вокруг стояли мужики, пять, шесть, толком не разглядеть.

– Ты, хлопчик, что там делал?

А, это Костюхин, Костюхин, с которым чай пили.

– Я… из церкви… там… – у Никифорова вдруг не оказалось слов, но Костюхину хватило и сказанного.

– Понятно. Ты вот что, студент, выдь на двор да обожди там. Некогда нам сейчас. Да убери вилы, Микола!

Тот проворчал недобро, но вилы опустил, и Никифоров понял, нет, не понял, почувствовал – боится чего-то Микола. Они все боятся.

– Давай, давай, иди, – подтолкнули его к двери.

И комната и сени показались знакомыми, и он прошел не спотыкаясь.

– Прикрой дверь-то, – сказали в спину, и еще что-то, уже не ему. Фонарь погас, но снаружи он был ни к чему – луна светила полно, редкие облака недвижно зависли поодаль.

А дом ведь известный. Дом товарища Купы.

Никифоров дрожал усталой, вымученной дрожью; парная ночь не грела, и казалось – пот, высыхая, превращается в иней.

Он присел на лавочку. Что эти люди делают в доме товарища Купы, где сам товарищ Купа, что вообще происходит – не интересовало Никифорова.

Крики, что раздались минуту спустя, он встретил почти обреченно, словно ждал. А и как не ждать?

– Ты бей, бей!

– Заходи с боку!

– Колом, колом его!

– Держите Николку! Держите! Утащит!

Потом все сплелось, спуталось, крики пошли бессловесные, дикие. Видно было, как луч карбидного фонаря метался внутри, а затем остановился, замер.

Дверь распахнулась; наружу выбежал мужик, кажется, Микола. Припадая на левую ногу, он бросился к калитке и: пробегая мимо Никифорова, прохрипел:

– Беги! Беги прочь!

Прочь? Куда?

Ноги знали.

К утру он вышел на станцию в десяти верстах от села – усталый донельзя: в ссадинах и кровоподтеках, но странно успокоившийся. У колодца он умылся: поправил, насколько можно, одежду и стал обычным пареньком, побитым где-то в деревенской драке.