Брюсова жила

А вышел наружу – словно заново родился. Свет чуть не слепит, шум чуть не глушит. Сейчас похожее на то.

Корнейка согласно кивнул.

Джой же, словно щенок, начал бегать кругами по поляне перед домом. Поляна маленькая, то тут, то там кусты но Джой умудрялся обегать их, не задевая.

Вдруг он наддал, да так, что и углядеть трудно.

– Радуется, – сказал Корнейка.

Ещё бы. Санька сейчас чувствовал, что и он рад несказанно. А раз несказанно, то нечего и говорить.

Он и промолчал.

– Жаль только, что пройдет все, – сказал Пирог.

 – Привычка глаз застит.

– А ты не давайся. Вспоминай Поле Стрельцов – небо, траву, ветер, солнце. Представляй, что ты – там. По утрам, на минутку-другую.

– И что тогда?

– Попробуешь – узнаешь.

Джой, наконец, успокоился. Подбежал. Лизнул каждого по очереди – Корнейку, Саньку, Пирога.

Интересно – случайно, или выстроил по ранжиру? Корнейка его кормит, живет он у Саньки, а Пирога видит реже всех.

Но Пирог не обиделся. В порыве чувств он запустил пятерню в гриву Джоя и прижал его голову к своей груди.

Джой только хвостом молотил. Такой молотьбой с ног сбить можно, не хуже подсечки.

– С возвращением, псина! – ещё недавно боявшийся, – как и Санька, конечно, – собаки, – Пирог сейчас чувствовал себя счастливым донельзя.

– Нам пора, – сказал Корнейка. – Место это тихое, скромное, потаенное. Таким и должно остаться.

Густой, нетоптаной травою, никаких тропинок, пошли они прочь, стараясь ступить так, чтобы и после них трава оставалась стоять; миновали густой кустарник, миновали деревья, за которыми дом и исчез, словно и не было его вовсе, один морок, и ничего больше.

Не морок, не морок! Все вокруг продолжало оставаться ярким и свежим, более того, Санька чувствовал, что мир вокруг только начал раскрываться. Сам он стал более чутким, более зорким, а, главное, более приметливым. Он чувствовал, что совершенно точно представляет местоположение каждого дерева, каждой ветки, каждой птицы – они уже вышли за пояс молчания, и лесная живность вокруг старалась изо всех сил, чтобы день прошел не зря.

Высиживали птенцов, охотились, кому за кем сподручно, таились в норах, и даже деревья подавали сигналы, смутные, неясные, но несомненные.

Они шли молча, стараясь не растерять дар свежести. Ноги сами находили лучший путь – чтобы траву не мять, чтобы на сучки не наступать, чтобы в нору не угодить. Единство с природой. Как у индейцев до прихода бледнолицых. Или у диких животных по сю пору.