Словен. Первый князь Новгородский

А теперь подавляющее большинство Думы, тридцать из сорока человек, – это люди с мест, каждый из них будет тянуть одеяло на себя и, таким образом, растащат державу по частям.

– Ну, это ты хватил лишку! – самоуверенно проговорил Довбуш. – Да пусть попытаются. Я им так хвоста накручу, что чихать смешаются. Будет по-моему, как я сказал.

На первое заседание пришли все приглашенные, расселись по лавкам, расставленным вдоль стен гостиной. Было шумно и весело. Многих раззадоривала необычность обстановки и то обстоятельство, что они впервые попали в такое высокое учреждение.

Однако при появлении великого князя установилась почтительная тишина.

Довбуш уселся на престоле и, оглядев всех живыми, веселыми глазами, принялся говорить. Он поздравил новых членов Думы, высказал надежду, что они со всем усердием примутся за работу, а потом вдруг ни с того ни с сего перешел на свое детство, рассказал, что оно протекало в Рерике, на берегах Балтийского моря, куда они со сверстниками бегали купаться и ловить рыбу, как порой неосторожно они на лодках уплывали в дальние просторы и однажды чуть не погибли во время налетевшего шторма.

Он вдруг вспомнил, что вокруг столицы стоят прекрасные леса, где множество грибов и ягод, что он помнит и знает множество тропинок в чащах, по которым с друзьями детства пробирался к заветным местам с полянами земляники и клубники, а также россыпям белых грибов и опят…

Но неожиданно, отметил он, его посадили в возок и отвезли в Галкино, оторвав от столицы, друзей и активной жизни.

Но и там он время не терял. В тиши небольшого поселка он много размышлял о будущем страны и народа, намечал большие планы по переустройству общества, надеялся, что когда-то боги восстановят справедливость и вернут ему трон родителей. И вот это свершилось. И преобразование Думы – это только первый шаг по пути воплощения в жизнь намеченных изменений…

Словен слушал и не узнавал прежнего Довбуша. В Галкино он привык видеть его несколько прибитым, пришибленным, может быть, даже робким.

Если он говорил, то немного, насчет будущего своего не распространялся совсем, а больше излагал обиду на свое заточение. Говорил он с трудом, с большими перерывами между отдельными высказываниями, порой переходил с одной темы на другую…

А теперь слова сыпались из Довбуша, точно горох из дырявого мешка. Он говорил и говорил, не переставая, обволакивая слушателей густой пеленой словесного тумана, заставляя забыть обо всем и принуждая внимать этой пустой болтовне.