Ночью почты нет

Наступила зима, и Косте предстояло пережить, как работники фабрики называли между собой этот период, «Месяц ночи» – четыре недели работы с восьми вечера до восьми утра. Четыре недели покидать дом после заката, возвращаясь с восходом солнца, теряя счёт времени в бесконечности серых зимних дней.

В такое время года «четырёхквартирный гроб», как его называли дворники, ухаживающие за сквером, выглядел таким одиноким и безжизненным, что, казалось, в скрипе флюгера на крыше можно было услышать еле различимый детский плач.

Костя денно отсыпался после очередной ночной смены в квартире своей покойной матери. Соседка снизу – пожилая и, как думалось Косте, ёбнутая на всю голову тётя Маша, несла свою вахту у входной двери в свою квартиру. Побитый катарактой глаз старухи вглядывался в дверной глазок при первом же скрипе двери в парадный, которую декабрьский ветер тщетно пытался сорвать с петель.

Две другие квартиры пустовали. Однушка напротив квартиры тёти Маши безуспешно сдавалась вот уже несколько лет.

Правда, желающих проживать в подобном памятнике архитектуры было не много. Дверь в квартиру, что слева на втором этаже, и вовсе была заколочена и никто, включая безумную Марию Леонидовну, уже не помнил имён её прежних владельцев.

И вот, скованный декабрьскими морозами, в одиночестве и безмолвии, неприветливый дом на окраине сквера переваривал в своём чреве немногочисленных жильцов и коротал короткие зимние дни. Коротал в обществе сумасшедшей старухи, периодически беседующей с портретом мужа на стене, разведённого работяги и дюжины кошек, ютящихся на чердаке.

Это было безрадостное место. Казалось, сюда приходили умирать. Когда Костя отправлялся на очередную ночную смену, дом почти окончательно сиротел, оставаясь наедине с обезумевшей пенсионеркой, почему-то не гасящей свет в окне до самого рассвета.

***

Стояла глубокая декабрьская ночь. Костя, щурясь от снегопада и пряча шею за воротником драпового пальто, возвращался домой, отпросившись с работы пораньше.

Жар вкупе с головной болью бросал в озноб, а суставы скрипели как у дряхлой марионетки. Одежда липла к пылающей плоти. Прикосновение его фланелевой рубашки было сродни пламени спички, поднесённой к свежему ожогу.

Костя чувствовал себя отбивной. Несмотря на простуду, а может быть и грипп, его мысли были целиком и полностью заняты разводом, а именно бумагами на него, которые должны были прийти со дня на день.