Дикое поле

Примерно через час колонну догнали уходившие в погоню за казаками. К Буге подскакал покрытый пылью и пропахший конским потом десятник:

– Русские зажгли еще один костер. Уже на другом кургане.

– Собаки. – Буга зло сплюнул. – Почему вы дали им уйти?

– Мурза приказал прекратить погоню, а у первого костра остался только один урус-шайтан.

– Если он еще жив, сдерите с него кожу и бросьте в степи, – приказал сотник. – Если мертв, отрубите голову и отвезите ее мурзе.

– Он изранен, но еще жив, – сообщил десятник.

– Тем хуже для него, – хищно ощерился Буга. – А костер?.. Теперь это уже не так важно. Сейчас все решит быстрота наших коней…

* * *

Погоня за татарами шла день и ночь. Казаки не жалели ни себя, ни лошадей. И так потеряли время, пока добрались до кургана, где остался Иван Рваный, но там нашли только следы его последней, отчаянной схватки с басурманами. Потом обнаружили сакму и уже не теряли ее, надеясь вот-вот настигнуть людоловов.

Но почему татары вдруг свернули с хорошо знакомого им пути, что заставило их так поступить?

– Хитрят, следы запутывают, – твердил осунувшийся и как-то враз постаревший Аким Тетеря. – А где-то исподтишка наскочат и ударят. Я их мерзкие повадки знаю.

Где ударили татары, обнаружилось к следующему полудню. Сакма привела к разоренному городку, в котором не осталось ни одной живой души.

Сорванные ставни на окнах, выбитые двери, в домах все перевернуто и побито, на дворах лежат порубленные ордынскими саблями тела пытавшихся сопротивляться жителей.

– А не пожгли, – мрачно оглядев картину опустошения, отметил Тимофей. – Разграбили, взяли полон, но не пожгли.

– Боятся дымом себя выдать, – недобро прищурился Аким. – Ну, ничего, поквитаемся!

Головин не ответил. Он пустил коня рысью и догнал торопившихся дальше казаков, горевших решимостью еще до заката настичь проклятых людоловов и освободить захваченный ими полон.

Да и что отвечать? Ни одна религия не призывает к угнетению себе подобных, созданных по образу и подобию Божьему. Так кто же дал право одному человеку обращать в рабство другого? Сам испытав ужас басурманской неволи, Тимофей люто ненавидел людоловов, работорговцев и рабовладельцев.