Крик черного кота в рождественскую ночь

Лицо его, красное, с толстым носом, маленькими поросячьими глазками, мокрыми красными губами, было отвратительно само по себе, но более всего на этом лице нестерпимым было выражение наглой грубой силы, привыкшей топтать на своем пути все…

– А то ваш Афанасий уж больно разлакомился, – заметил Игошин с гаденьким выражением лица, – перебьется…

«Он что – затеял все это, чтобы досадить Афанасию?», подумала я недоуменно, а вслух пролепетала с отчаянием:

– Я… я никогда… никогда не смогу вас полюбить!

– А придется, – ответил он зло, – уж полюбите!

– А если нет – что будет? – мои колени подкосились.

– Узнаешь, милая – прошипел он.

Потолок куда-то поплыл, стены закружились вокруг меня хороводом, из углов поползла тьма, а что было дальше, я не помню. Очнулась я на постели; повернув голову, я увидела на стуле подле кровати свое белое подвенечное платье, которое с такой заботой готовила себе на свадьбу с любимым, и долго, долго смотрела на оборочки и серебряную, завитками, вышивку. Слез не было, а было только желание умереть.

Просто умереть, только бы не жить в этом мире, где нет ни милосердия, ни справедливости. Ибо – за что мне это?! Это несправедливо! Я же никому зла не делала, за что со мной так?!

Тут надо мной склонилась матушка, и я потянулась к ней, как к последней своей надежде.

– Маменька, бежим! – вцепилась я в рукав ее платья. – Бежим вместе!

– Да куда ж бежать, доченька? Он нас всюду найдет…

– А если нет?

– А если да, Настенька? Подумай сама – сейчас он еще готов в прощение долга на тебе жениться! А если опосля рассердится, и уж потребует долг деньгами, нам и вовсе крышка, – робко и виновато шептала моя матушка, – да и денег у нас нет, чтобы бежать…

– Афанасия попросим, он меня любит… Может, он у кого-то денег одолжит, заплатит, а уж потом мы как-нибудь выплатим…

Маменька потупилась.

– Ты тут пока не в себе была, заходил он… Афанасий-то.

– И что?! – с надеждой выдохнула я.

– Да что, – мама горько усмехнулась.

 – Как рассказала я ему, он только ручки заломил, да лепечет «Ах ты, горе-то какое!» – да прочь со двора. Ах, Настенька! Не горюй ты так – стерпится-слюбится… видать, планида наша такая!

И, всхлипывая в платочек, вышла из комнаты. Тут на кровать вскочил мой кот Пафнутий – мохнатый, черный, как уголь, с янтарными глазами, и потерся о мою руку.

– Пафнутий, миленький! Один ты меня любишь, один ты не предашь! – зарыдала я, уткнувшись лицом в пушистый животик.