Вернуться

Гулкие шаги эхом отзывались в старой церкви. Тихий голос священника бубнил молитвы. Антуан, оглушенный двойной утратой, недвижно стоял у изножья гробов.

На похороны приехала большая семья Селин: мать, сестры с мужьями и детьми, дальние родственники. Молодые женщины поддерживали мать, вокруг суетился давний поклонник мадам Баррэ. Почему из страшного часто запоминаются совершенно непостижимые детали? Антуан, забыв почти все, кроме невыразимого горя, запомнил этого суетливого мужчину в больших очках, страдающего косоглазием.

Антуан поддерживал дружелюбные отношения с семьей Селин, но общее горе не сплотило их. Семейство Баррэ держалось вместе, как стая. Они поочередно выразили соболезнования, обняли Антуана, но после этого отошли на прежнее расстояние, словно их горе не было его горем. Словно они обвиняли его в том, что Селин и Матье погибли, а он нет. В том, что он записывал саундтрек к новому фильму своего приятеля в Париже в тот злополучный день. Тело взрезала нестерпимая боль. Оно качнулось в сторону, и только усилием воли ему удалось устоять.

Его родителей не было. После известия о гибели невестки и внука у отца случился гипертонический криз, опасались инсульта. Мать осталась ухаживать за отцом. Никто не винил ее за это. Помогать нужно живым.

После службы Антуан не перекинулся и словом со священником. Сказать было нечего, да и желания общаться он не испытывал.

После гибели Селин и Матье на пожаре в их доме под Ниццей Антуан переехал к родителям в Марсель.

Неприятно было чувствовать себя предметом пересудов и жалости окружающих людей.

Старики тяжело переживали смерть единственного внука и невестки, но старались не показывать вида. В разговорах тщательно избегали тем, связанных с покойными. Часто говорили о детстве Антуана, о его работе, об их проблемах со здоровьем, врачах, эффективности тех или иных лекарств. Временами на их глаза наворачивались слезы, но они продолжали улыбаться. Антуан выдержал у них только неделю. Сейчас он особенно нуждался в душевном тепле, объятиях дорогих людей, но родители сохраняли привычную внешнюю сдержанность.

Трапезы проходили размеренно и чинно.

Громкий уличный шум врывался в окно, захлестывал лежащего на кровати Антуана. Мир не подозревал о его существовании и продолжал жить дальше – сверкающий на солнце утренней росой, радостный и взволнованный. В этом было что-то жестокое и бесчеловечное. Антуана накрывало ощущение собственной чужеродности.