Смех сквозь слезы

Антон с нетерпением инспектировал закрома своей сумки и достал сытно пахнущий колбасой бумажный сверток. Рецепторы Славика тоже учуяли заманчивый запах.

– Делимся пополам? – спросил он.

Антон кивнул головой и развернул пакет.

– Я пожалуй яблоками обойдусь, – проговорил Славик и подавил в себе позывы к сдавленным смешкам и рвоте.

На белой в клеточку бумаге, еще промасленной лежавшим когда-то в ней бутербродом, извивались не довольные тем, что их потревожили, короткие и жирные, с черными головками личинки.

По крошкам, в которых они возились, можно было определить: бутерброд был несомненно. Видимо, его нещадно съели эти червяки. Вон, по их довольным мордам видно, что они сыты.

– Это все твой замечательный Ромик. Его рук дело, – накинулся разозлившийся Антон.

– Почему же мой? – пытался реабилитироваться посмеивающийся Славик. – А они ничего, сытными должны быть.

– Кто мне пел о том, какой он замечательный?

– Я же ради тебя…

– Ради меня? – Антон не знал, какие подобрать слова. Он видел, как его лучший друг еле сдерживает смех, смотря на то, что случилось.

Обида, злость, голод, – все смешалось, и он выскочил на улицу, не дожидаясь последнего урока. Пусть себе без него на рисовании кисточками машут.

Славка выбежал вослед. Для него рисование тоже оказалось не столь важным. Друг дороже. Поэтому он теперь шел чуть позади, постоянно отставая от Антона, и подыскивал слова утешения.

– Ой, ловите, – послышалось с балкона, точно под которым оказался Славик.

Клубя во все стороны белым, держа курс прямо на мальчишку, падал мешок.

«Ну все, – решил Антон, – прощай, друг». Славик же ничего подумать не успел. Ему повезло, что мешок оказался развязанным. Он перевернулся в воздухе, сделав завидное сальто, и просыпался мукой на и без того белую голову. После этого сама мешковина мягко покрыла Славика по самые плечи.

– Теперь все поровну, ты не обижаешься? – спросил опять непонятно как оказавшийся рядом Ромюс.

– Нет, не поровну, – с вызовом ответил Антон. – Еще ты у нас остался.

Черные глаза духа вспыхнули и загорелись злобой. Губа с одного края нервно дернулась, то ли в усмешке, то ли еще от чего. Опять повеяло холодком. Он дохнул в лицо Антону, чуть потревожив волосы, и прокрался в сердце ознобом.

– Ты у нас не любишь шуток? – спросил Ромюс у мальчика. Улыбка была как приклеенная, потому что все другие черты лица не смеялись. Хотелось оторвать ее и выбросить в кучу сухой листвы. Нет, сначала измять как следует.