Дети Времени всемогущего

Стурнийцы шипели по углам, порой, напившись, орали хулительные песни, но дальше дело не шло. Эти люди разучились защищать хоть богов, хоть границы, хоть себя, но Гротерих всё равно собирался остаться, ведь Фенгл послал ему новую встречу со смуглянкой. Девушка была с матерью и ещё двумя женщинами, но северянин на сей раз не сплоховал – прошёл следом до самого дома, а дальше за дело взялся Гай.

Смуглянку звали Лара, она вместе со вдовой матерью жила в доме замужней сестры и часто подолгу сидела в саду. Оставалось войти и заговорить.

Гай брал это на себя, но друзья решили, что нужно переждать празднества. Не утерпев, рёт отвернулся от переминающихся с ноги на ногу сенаторов и младших жрецов и глянул на боковую галерею, где прятался Гай. Сын Фульгра хотел видеть все собственными глазами, а вот Гротерих предпочёл бы оказаться от испакощенного храма подальше. Это были не его боги и не его царь, но веселей от этого не становилось.

Взгляд наёмника скользил по ставшим разноцветными колоннам, толпящимся на галереях золочёным статуям и изрезанным непонятными завитками вазам, в которые они с Гаем за пару ночей перенесли прах скадарийцев.

Раньше мысль Квинта оставить воинов в их усыпальнице, как бы её ни изуродовали, казалась верной, теперь, когда в Скадарион ввалилась толпа, Гротериху стало тошно. Как будто это он, мёртвый, видит, как в рётских горах рушат столбы памяти и разрывают могилы…

Удар гонгов. Короткий базарный шум и тишина. Сенаторы и придворные замерли, ожидая владыку. Вечнозвёздные вскинули мечи, приветствуя Мирона и следовавших за ним старших жрецов и консулов.

Последним на ярко-жёлтые плиты ступил толстый Бротус, и Вечнозвёздные перестроились, отсекая титанидов от безродной мелочи.

Первосвященник в ярко-синем облачении остановился меж двух алтарей – Солнечного и Лунного – и воздел руки, Мирон прошествовал дальше, поднялся по пологим ступеням на огороженную кованой решёткой площадку и поднял жезл. Жрецы что-то бросили в курильницы; сперва еле слышно, а потом все громче запел хор.

Началось.

* * *

В начале церемонии Плисфий ещё радовался утреннему договору с Менодимом, потом ноги, сердце и голова вынудили позабыть и богов, и политику, а хор всё пел, к куполу возносился сизый горько-сладкий дым, от которого першило в горле, и до благодатных носилок было дальше, чем до ныне скератской Отрамы, – Мирон в своём пристрастии к театру сочинил целое представление.

Консул с ненавистью посмотрел на царское возвышение.