Красное на красном

Ну ту, что дома, в библиотеке. Закат сторожили кошки, а ты мне говорил, что Окделлы – дети Заката и Полуночи.

Он прав. И Рамиро прав. Нельзя жить между «вчера» и «сегодня». Или носи медальоны с забытыми знаками, или бойся кошек и их зеленоглазого господина. Да какие там кошки, «истинники» – вот кто по-настоящему опасен!

– Мы с тобой поговорит об этом позже. – Он тоже смотрел книгу Четырех, там были красивые картинки, сейчас так не рисуют, но вот язык, на котором это написано… За восемь сотен лет половина слов стала непонятной.

– Мы правда поговорим? – уточнил сын. – Клянешься Честью?

– Клянусь.

2

Лицо Эрнани не выражало ничего – серая маска, безнадежная, как осенний дождь. За спиной короля тускло блестел знаменитый меч Раканов, привезенный Эрнани Святым из древней Гальтары. Предки Эрнани повелевали всеми Золотыми землями, но былое величие ушло, как уходит в песок вода… или кровь.

Приглашенные чинно занимали места на крытых сукном скамьях.

Никакого железа – атлас, бархат и шелк, как в мирные времена, когда все доверяют всем… Алан учтиво подвел Женевьев к скамье, на которой сидели женщины Дома Скал, и занял свое место за столом. Он пришел последним, хотя из двадцати кресел пустовало семь. Семь некогда избранных родов исчезли с лица земли; вернее, девять, потому что Алва не были истинными Повелителями Ветров, а нынешние Ариго унаследовали титул лишь при Эрнани Четвертом.

– Люди Чести, – голос короля был столь же невыразителен, как и его лицо, – глава Дома Волн Эктор Придд по праву Чести потребовал собрать Полный Совет.

Я, Эрнани из рода Раканов, подтверждаю законность его требований. Пусть говорит.

– Пусть говорит. – В голосе Шарля Эпинэ сквозило презрение.

– Пусть говорит. – Генрих Гонт, как всегда, ничего не понимал.

– Пусть говорит. – Алан произнес освященную обычаем фразу, пытаясь понять, что? же ему так не нравится. Эрнани явно болен, однако дело не в этом.

– Пусть говорит. – Голос Алвы звучал лениво и равнодушно, в нем не осталось и следа утренней горячности.

Алан украдкой взглянул на женскую скамью, где виднелась одинокая фигурка в синем. Срок Октавии близок, ночные бдения вряд ли пойдут ей на пользу.

– Пусть говорит, – буркнул Огюстен Дорак, с весны называвший маршала не иначе как каракатицей.

– Пусть говорит… Пусть говорит… Пусть говорит…

Что-то происходит, что-то скверное.