Синий взгляд смерти. Рассвет. Часть первая

– Сии хрупкие создания, – веско произнес он, – сотворены, дабы напоминать нам, во грехах пребывающим, что из мерзкой гусеницы при должном питании родится летучий цветок, а из грешника при должном поведении – праведник. Только не всяк грех искупаем, и бабочка бабочке рознь: капустные черви, воспарив, сохраняют гнусную суть и заражают огороды ненасытной мерзостью. То же и ересь агарисская: кажет миру белые крылья, но пожирает заблудшие души аки гусеница капусту.

– Как это верно! – ахнул эсператист, успевший вступить в союз с олларианцами и породниться с потомками Бакры.

 – Мне страшно об этом говорить, но в Паоне подняла голову чудовищная ересь…

– И что учудила тварь злокозненная, кардиналом Паонским именуемая? – буркнул, нюхая подкисленную лимонным соком воду, супруг. – Объявил Паону новым Агарисом? Так морискам от сего лишь удобнее.

Баата взмахнул девичьими ресницами.

– Мориски отходят, – сообщил он, – но мне проще рассказывать с самого начала.

Первое насторожившее меня известие…

Царственно расположившись в удобном – другого Лисенок почетным гостям не предложил бы – кресле, Матильда слушала и недоумевала: новости перечеркивали все, что алатка знала об имперцах. Покровители поганой Агарии от века гребли жар чужими руками, усердно избегая серьезных драк. Представить, что «павлины» соберутся и дадут отпор врагу, который едва ли не помелом гнал их от самого побережья, Матильда не могла, и Бонифаций, судя по враз забытому прохладительному, – тоже.

Поднимаясь в казарскую беседку, супруги готовились слушать о бесхозной по случаю морисского вторжения Йерне, куда Баата, сожрав Хаммаила, просто не мог не попытаться запустить лапки. Новость о «Богоизбранном, Богохранимом, Богодарованном и Четырежды Богоугодном» Сервиллии шмякнулась на голову, будто оброненная нерадивым орлом черепаха.

– Что? – не выдержала алатка. – Вот прямо так и подписался?!

Казар вздохнул.

На инкрустированный самоцветами аляповатый стол лег высочайший манифест. Средь павлинов, пронизанных молниями грозовых туч и похожих на виадуки радуг чернели подзабытые Матильдой острые буковки. Император обращался к подданным на гайи, однако подпись была гальтарской и дурацкой. Это чтобы не сказать – кощунственной.

– Иссерциала б ему послать, богоданцу, – буркнула Матильда, по милости внука возненавидевшая любую гальтарщину.