Добрая, злая

При упоминании мамы Катя покосилась на нее испуганно, ей показалось, даже отшатнулась слегка. Помнит, наверное, как мама с ней свирепо отношения выясняла. Хотя чего с этой перепелкой вообще можно выяснять? В обморок упадет, а ответного свирепого слова ни за что не скажет. Игра в одни ворота.

– Можно, конечно, квартиру продать, но это одним днем не сделаешь… – тихо рассуждала Катя, будто сама с собой. – Врачи говорят, надо как можно быстрее…

– А что папа говорит?

– Ленечка? А что он может сказать? Он… переживает, конечно.

Сегодня целый день ни на шаг от меня не отходил. Мы и домой-то недавно только пришли, минут двадцать назад. Он вспомнил, что вечером вас в гости позвал, а в доме даже хлеба нет… О, а вот и Ленечка пришел, кажется…

Она будто встрепенулась вся от звука хлопнувшей двери, быстро провела вверх-вниз по лицу ладонями, легко поднявшись с дивана, понеслась в прихожую. Вскоре они вместе с отцом нарисовались в дверях, уставились на нее одинаково виновато.

– Вот, Санечка, такие у нас дела… – тихо проговорил отец, зачем-то поднимая вверх пластиковый пакет-маечку с одиноко болтающимся внутри батоном. – Давайте, девочки, чаю попьем. Очень горячего чаю хочется. Катюшенька, подсуетись…

И опять она, в который уже раз, поразилась произошедшим в отце переменам. Нет, перемены были не во внешности – снаружи перемены как раз были те самые, что ему мама предсказывала – сошли-таки с отца сытый лоск и прежняя ухоженность. Похудел, осунулся, и рубашка на нем несвежая… Но все это внешнее казалось не таким уж и страшным на фоне того нового, что в нем появилось.

Весь он был другой – в осанке, в манерах… И этот блеск в глазах – блеск отчаянного мужского достоинства. Блеск хозяина своей новой жизни. Пусть и неказистой. А еще в глазах – любовь. Вон как проводил Катю глазами – так и побежал бы за ней, если б она тут не сидела, не стала бы невольным свидетелем их совместного горя. А как он это сказал: «Подсуетись, Катюшенька…» Даже представить себе невозможно, чтобы он маме так же нежно сказал: подсуетись…

– Вот такие у нас дела, доченька… – снова повторил он, присаживаясь рядом с ней на диван.

И замолчал. И она тоже сидела, вся съежившись, чувствуя свою неприкаянность, ненужность присутствия. Было слышно, как звякает на кухне в Катиных руках чайная посуда, как приглушенно, будто прорываясь сквозь стены, звучит фортепианная музыка откуда-то с верхнего этажа.