Хранители

Для правдоподобности остались только дядя Женя с дядей Рафиком, красиво играющие посреди двора в шахматы в половине седьмого утра.

– Когда-нибудь, – сказал Ваня, болтая ногами, – у меня будет белый-пребелый отель. С колоннами. Вон, как «Ореанда», – мотнул он головой через плечо. – В нем будут жить люди из разных стран и никогда не будет никаких проверок.

– А я стану тебе помогать!

– Ага. Ты будешь всем распоряжаться… Будешь этой, как ее… женской рукой.

– Ладно, – согласилась я. – Только, чур, тот отель – у самого моря!

– Конечно.

Словно в продолжение того давнего разговора нынешний Ваня, владелец белоснежного отеля на берегу Ливийского моря, прищурился и спросил:

– Ну что, как назовем дите? Пора уже определяться.

– У самого моря…

Время было за полночь. Мы с Иваном стояли на балконе третьего этажа отеля. Внешнее освещение выключили. Слева от бухты висела луна. Из-за штиля ее дорожка казалась отблеском на полировке. Бухту окаймляли два мыса. На левом притулился маленький отель, правый напоминал лежащего мордой в море дракона (или крокодила), за что и получил имя – скала Спящий Дракон.

– Это прям как у твоей Ах-хм-матовой, – сказал Ваня чуть запинаясь (метаксу мы к тому времени допили).

Первую часть ахматовской поэмы «У самого моря» я зубрила весь август перед вторым классом. Отпуская нас на каникулы, учительница велела 1 сентября каждому рассказать стихотворение о том месте, где он провел лето. Мама решила, что я выучу не просто какой-нибудь стишок-скороспелку о Крыме из творчества многочисленных лауреатов всесоюзных премий, а сразу – Ахматову.

Это был изящный подарок учительнице – поклоннице поэзии Серебряного века. Для правильного настроя я повторяла прочитанное глядя в море, сидя на соленом камне. Финальную госприемку 31 августа проводила мама, а вот постоянным слушателем в течение всего месяца был, ясно, Ваня. Не сказать, что особо благодарным, но выбора у него не было – знал, что, пока я не пробубню положенные восемьдесят три строки, смотреть на дельфинов у Приморского пляжа или на огромный корабль, зашедший в порт, мы не пойдем. Волей-неволей он и сам выучил кое-что из поэмы. К великой радости своей мамы – Розы Михайловны. Когда нас разбирали по домам в конце лета, она особенно жарко прижала меня к пышной груди и расцеловала. Роза Михайловна заведовала кафедрой истории зарубежной литературы в университете, и ее очень огорчало нежелание сына учить стихи, хотя бы самые простые, вроде Агнии Барто.