Боярыня Матвеева

Затем вышел Розенхайм, коротко сказав, что извиняется за поведение друга. Ни Мэри, ни Флора на эти извинения не ответили.

Мэри упала на колени перед креслом Флоры.

– Матушка, как Вы? – спросила она участливо.

– Не умерла, – усмехнулась мужественная женщина.

– Что случилось?

– Пришёл требовать у меня деньги. Говорил, что я его ограбила.

– Вы могли бы дать ему деньги один раз в обмен на отказ от дальнейших претензий.

– Он никогда не откажется от претензий. Такой уж характер: считает, что все вокруг обязаны ему угождать – он же мужчина, да ещё и красавец!

– Может, Вам лечь отдохнуть?

– Я не устала.

Не волнуйся, девочка.

Мэри встала. Сочувствие к свекрови, сознание собственного унижения и ненависть к самцам, которым принадлежит весь мир, накрыли её тёмной волной ярости. Когда Матвеев взял её за руку, она инстинктивно вскрикнула и выдернула руку; в этот момент все мужчины были ей противны.

– Что происходит? – мягко спросил он. – Я не понимаю вашего языка.

Чтобы не заставлять свекровь снова переживать происшедшее, Мэри вывела гостя во двор и коротко объяснила.

Внезапно ей пришла мысль: он не знает их языка, но глазам переводчик не нужен; видел всё то же, что и она сама, однако не вмешался, не заступился ни за матушку Флору, ни за неё. А почему, собственно, он должен за неё заступаться? Потому, что один раз целовался с ней? Мужская солидарность важнее.

Собеседник выслушал её, не высказывая никаких чувств и никак не комментируя рассказ.

– А этот священник зачем приходил?

– Не знаю.

Может, хотел присмотреть за поведением Пауля – он вроде хороший человек, это я о пасторе, может, наоборот – надеялся подействовать на матушку Флору своим авторитетом святого отца. Очень глупо, если так, потому что мы другой веры – что нам этот протестант?

– То есть он не вашей веры?

– Нет, конечно. Мы католики.

И тут на лице Матвеева появились недоверие и ужас.

– Вы католики? А я думал – лютеране.

– Нет, – ответила Мэри и раздражённо подумала: а это-то тут причём? Какая ему разница?

– Неприятно, – рассеяно заметил Матвеев, скорее подумал вслух, – а правда ли, что все московские католики шпионят для польского короля?

На языке молодой женщины сами собой появились отборнейшие русские ругательства, и лишь недавнее воспоминание о своих благородных предках удержало её от вывода их на воздух.

Хороша представительница древнего рода, потомок королей, которую бьют ногой и которая потом ругается матом.