Круг

Она рядом, в пяти метрах от него в этой чужой стране, он не говорит на здешнем языке, да и вообще не особенно даже на пресловутом английском с трудом может объясниться, а вот она – да, причем в совершенстве. Здесь, хоть и в консульстве родной страны, одна она казалась родной и знакомой, даже не потому что она действительно была ему знакома: он бы заметил ее и если бы не знал раньше.

Она поглядела на носки своих туфель. Поставила одну ногу сначала на пятку, потом на внешнюю сторону стопы. Потом встала прямо и огляделась, не видя, впрочем, ничего.

Потом слегка тряхнула головой, а он почти с ужасом узнавал все эти движения, ставшие, может, чуть более плавными и сдержанными. И в глазах ее это такое знакомое выражение: взгляд ребенка, которому совершенно неинтересно там, где он находится, и который из чистой вежливости плохо пытается это скрыть. Зевок с закрытым ртом. И виновато-хулиганский взгляд. Волосы, волосы она раньше не носила так: волосы собраны сзади резинкой из черного бархата в небрежный чуть расползающийся узел. И хоть эта прическа была новой в его глазах, какой-то более взрослой что ли, характер этой новизны был ему знаком: ее словно во всем проявляющаяся мягкая независимость, ее жесткость, скрытая такой вот небрежностью, ее бескомпромиссность для себя при полной демократичности в отношении окружающих. Всегда оставляемое ею пространство для последнего вывода о чем-либо, о ком-либо.

Она говорила: «Только после того, как человек умер, можно сказать о нем что-то определенное.

А иногда и после – нельзя». Его часто удивляло, как это другие не замечают ее необычности, ее отличности, ее небоязни этой отличности. Потом он понял, что надо самому не бояться отличаться, чтобы замечать эту отличность в других. И когда эта мысль пришла ему, он искренне поблагодарил судьбу, что способен был увидеть ее, заметить ее, узнать. В памяти пронеслись, даже не воспоминания, а какое-то одно нечто, не делимое ни на какие события, просто словно давно вынутый из души кусок, запрятанный им на самое дно памяти, как будто этот самый кусок вдруг достали и вставили обратно, и все вернулось на свои места: она здесь, в пяти метрах от него, а он по-прежнему. Он по-прежнему. Он заставил себя наконец отвести глаза от нее. Это становилось слишком навязчивым. Слишком… несправедливым.

Значит, все это время она существовала. И оставалась такой же, меняясь при этом. Это было слишком. С этим было трудно смириться.