Булочка с изюминкой

Но сейчас он чувствовал нежное, трепетное, живое тело, откликающееся на его ласки. Потёрся щекой вновь – и даже испугался, вспомнив, что давно небрит; но Хильда, застонав от удовольствия, запустила пальцы в его загривок.

– Ох, Робин, я никогда так…

Он опустил ладонь, размыкая её колени, и они послушно подались, допуская его к долгожданной цели.

Самая сладостная минута – ещё не соединения, но предвкушения его!

Продвинувшись выше, сперва опалив дыханием и поцелуями вершинки налитых грудей, затем шею, губы… он заглянул в глаза, в которых отражались звёзды…

…И когда медленно, трепетно качнулся вперёд, ощутив тепло шелковистого лона – эти глаза вдруг наполнились счастливыми слезами.

Словно какое-то узнавание сверкнуло в них.

– Ты-ы… – прошептала она, подавшись к нему ещё сильнее, обхватывая ногами, помогая проникнуть ещё больше, дальше…

Это был прекрасный дивный танец любви, творимый мужчинами и женщинами тысячи лет, но не часто выплетающийся так вот, будто впервые, между юными праматерью и праотцом, в новорожденном мире, в день седьмой от сотворения…

И когда его пробила сладчайшая судорога, и от наслаждения перехватило горло – он не смог сказать, но подумал, растворяясь в Своей Женщине, покоряясь ей, отдавая себя навсегда:

«Ты-ы…»

…А кожа её и впрямь пахла морем.

Глава 18

Рассвет подкрался на остров незаметно, вместе с густым туманом, как пушистый розовый котёнок на мягких лапах. Сквозь дымку, клочьями осевшую на невысокие аккуратные ёлки, пробивались косые солнечные лучи, ещё нежные, алеющие.

Один из них дотянулся до палатки с откинутым пологом и пощекотал женский носик, мирно сопящий в складках пушистого пледа.

Варенька чихнула и… проснулась.

Именно так она себя и почувствовала, едва разлепив глаза и тотчас прищурившись от света: не Варварой Палной, не важной ценьорой, не мамкой дочери-студентки, и уж не чьей-то там тёщей – нет, она снова была семнадцатилетней… эх, ладно, пусть двадцатипятилетней Варенькой, выскочившей замуж, едва успев закончить институт, и умчавшейся с любимым на всю медовую неделю к прабабке на родину, на Урал, в леса.

И мир тогда играл всеми красками, и дышалось легко, как сейчас, и сама она была легка, как пёрышко…

Она покосилась на вольготно разметавшегося во сне мужчину и лукаво заулыбалась. Ну, блудодей, ну, искусник… Не подвёл. Пусть отдыхает, заслужил. А ей прошвырнуться бы… до ближайших кустиков. Раз уж остров необитаем – стесняться некого.