Когда возвращается радуга. Книга 1

В пупке, способном вместить целую бриттскую унцию орехового масла, сверкало тяжёлое золотое кольцо с изумрудом.

Рядом с подругой и Нергиз явила свою первозданную красоту. От матери-гречанки ей досталось совершенное тело, достойное резца Праксителя, и молочно-белая кожа без единого пятнышка; от отца-османца – иссиня-чёрные волосы и глаза-звёзды в обрамлении пушистых ресниц, которые и в краске-то не нуждались. И уж грудь у неё была такова, что ожерелье из золотых монет на ней не висело, а лежало горизонтально. Сняв украшение, дева поискала глазами, куда бы его пристроить на время омовений, но не найдя достойного хранилища, застегнула на талии.

Этим ли была вызвана лёгкая прозелень на румяных до того момента щёчках фаворитки-икбал – остаётся только гадать.

Ирис с досады захотелось плюнуть. Они тут, значит, телесам меряются, а ты стой, завидуй и чувствуй себя несчастной скелетиной. Спохватившись, нащупала в кармане снятого было кафтанчика персик. Пробормотала:

– Я се-сей-ча-ас… только к Мэ-эг…

Поспешно накинула одежонку и побежала к боковой двери, ведущей в топочную.

Чтобы снести нянюшке гостинец, оставшийся от завтрака.

Успела услышать за спиной:

– Ах, она ещё и заика… Бедное дитя!

Должно быть, уязвлённой в самое сердце чужой красотой рыжей фаворитке надо было хоть кого-то укусить, лишь бы оставить за собой последнее слово.

Ирис бежала по узкому коридорчику для слуг, а глаза щипали непрошеные слёзы. В иные моменты ей было плевать на свою худобу и нескладность, но иногда, как сейчас, разбирала самая что ни на есть жгучая зависть.

Ей тоже хотелось быть такой – полногрудой, высокой, крутобёдрой, чтобы, чего уж там, косились на неё завидущими глазами подруги и увядающие наставницы. Чтобы вертелись вокруг банщицы, осыпая похвалами каждый кусочек разминаемого массажистом тела, угодливо спрашивали, что она, госпожа, предпочитает во время отдыха – прохладный шербет или дыню во льду. Наносить ли ей узоры на ладони, подправить ли ногти, попробовать по-новому заплести косы… Хотелось быть красивой.

Хотелось быть девушкой, наконец, а не каким-то цыплячьеногим недоразумением! Порой, слушая рассказы верной Мэг о красоте покойной матери, Ирис искренне недоумевала: как у красавицы, покорившей сердце самого Баязеда, уродилась этакая лягушка? И впрямь, подходит ей это имечко, «Ке-кем» – это почти как лягушачье кваканье… Стыд, да и только. А главное, лекарство, назначенное почтенным Аслан-беем, которое она исправно пила каждое утро, не помогало.