Хвост Греры

Помогает мне затягивать раны, поддерживает теплом, стуком сердца. Оно держится тогда, когда я уже не очень.

И теперь, когда я ощущала, как оно тоже потихоньку сдается, мне стало ясно – я была дурой, когда сравнивала себя с другими. Кем-то более красивым, стройным, с правильными чертами, формой ног. Кем-то, у кого идеальный разрез глаз, ровнее нос или пухлее губы. У меня все это время была я, были все мои клетки, работающие в полную силу, лишь бы я была счастлива. И я впервые ощутила, что у меня пока еще есть «мы».

Я и мое тело.

– Держись, – прошептала едва слышно нам обоим. Хотя держаться уже было сложно.

Ни за что больше не подойду к решетке, что бы за ней ни положили. Ни за что. Больше меня на эту обманку не купят.

Но они купили.

С того момента, как чертова Грера ударила у магазина хвостом, с момента прохождения белой линии, я практически не спала. Мало и урывками. Виной всему натянутые нервы, голод, холод, боль, страх, наконец. Будили при каждом движении не только покрытые синяками руки и ноги, но и чужой плач – к соседке тоже наведывались.

Изредка она всхлипывала, иногда рыдала, иной раз орала так, что я сдавалась, закрывала уши ладонями. И становилось еще страшнее; совсем хрупким делался мой внутренний пол. Еще чуть-чуть, треснет и в пустоту.

В этот раз я провалилась в глухую дрему не сразу, постепенно; снов не было.

А проснулась…

Потому что что-то снова лежало за пределами моей камеры – что-то круглое, светящееся.

«Письмо!» То зеркальце, какие раньше приносили в каземат.

И зеркальце это вещало тихим, до боли знакомым женским голосом, родным, который я почему-то давно забыла.

– …мы любим тебя, малышка. Любим очень-очень сильно, да?

Мужской смех – теплый, обволакивающий. Так смеется тот, кто просто рад, что ты есть на этом свете, и не нужно других причин.

– …какая ты у нас хорошенькая…

И мой собственный смех на фоне – меня маленькой, меня счастливой, меня «до».

– Мама?

Это забытое слово выпало из моего рта быстрее, чем я сообразила, что уже ползу по направлению к кругляшке.

Мне нужно это услышать, увидеть, окунуться туда, где я еще не испытала всех этих ужасов, где меня обнимают теплые заботливые руки. Впервые мне было плевать на боль – мой пластунский спринт мог побить рекорды змеиных бегов.

– Не трогай! – в отчаянии выкрикнула соседка, чье белое лицо и кудлатые волосы остались в моем воображении размытым пятном.

Я должна…

– Не бери!

Она знала больше, она видела больше.