Хвост Греры

Он смотрел на меня так, будто хотел по-настоящему понять, будто не улавливал чего-то важного.

– Что тебя держит? – спросил наконец.

«Держит на поверхности. Не дает утонуть…»

Я молчала долго. На долю секунды даже позволила себе нырнуть в иллюзию, что пришел «мой человек», тот, которого у меня никогда не было. Он смотрит на меня неравнодушно, он сейчас погладит по лицу, прижмет к себе…

Не прижмет, конечно.

– Хорошее, – шепнула тихо.

Пауза. Осмысление ответа.

– Но хорошего на СЕ нет.

У него спокойный голос, красивый тембр, проникновенный.

От него не веет агрессией, с ним почти тепло.

– Хорошее, – пояснила, постучав пальцем себя по лбу, – вот тут…

Кивок – понимание.

Наверное, камеру нужно было освобождать для следующих заключенных – я занимала ее слишком долго.

– Я могу закрыть доступ к твоим воспоминаниям.

Он может. И, если сделает это, разрушит мою личность. Мы ошибаемся, когда полагаем, что не любим себя. Мы любим. И отчаянно цепляемся за ту малость, которая нам в себе нравилась, когда понимаем, что ее может не стать.

Даже за недостатки цепляемся, за все, лишь бы продолжить быть собой – любым собой, которого не принимали раньше. И «я» вдруг приобретает иную ценность.

– Лучше сразу убей.

Я произнесла это без эмоций, осознанно. Заранее соглашаясь, скрепляя соглашение невидимой подписью.

«Убей милосердно. Не больно».

– Сделаешь?

Вокруг темно, но я отчетливо видела его глаза. И нечитаемое выражение лица.

Комиссионер поднялся, так и не проронив ни слова.

Ясно.

Не сделает.

* * *

– Чего ты хочешь?

Мы снова играли в эту игру с кареглазым. И не ответить – значит сдаться.

– Переодеться бы в чистое.

– Без проблем.

Он был наиредчайшим подонком, способным испортить и без того плохую жизнь.

– Раздеть ее! – бросил, выходя из камеры.

Меня раздевали, как куклу, как безвольный мешок – сопротивляться не было смысла. Сдернули робу, оставили старенькие трусы и бюстгальтер. Стало холодно – не снаружи даже, внутри.

Голый человек – униженный человек. Беззащитный, открытый, ранимый. Роба, оказывается, очень много мне давала, а теперь я, как тоненькая ветка на ветру, на открытом пространстве, где вечный шторм.

Держаться дальше не имело смысла – я хотела уйти. Не сдаться, просто перестать дышать, услышать, как мое сердце, успокаиваясь, отбивает последние удары. Если человека долго бить наотмашь, он начинает мечтать о каком-то другом месте, месте, в котором тепло.