Веста

Он будто носил с собой свой собственный невидимый упругий вихрь, заставляющий при взгляде в стальные глаза, поджать пальчики на ногах.

– Я просто отблагодарила тебя. По прихоти. Без денег.

И ни тебе «спасибо», ни капли признательности.

– Что я тебе должен?

Я покрутила в пальцах дорогую перьевую ручку.

– Чашку кофе?

Спустила со стола ноги; подалась вперед, прищурилась. Поняла еще до его ответа.

– Я уже вижу, что твою компанию на кофе ни за какие деньги не купить.

Свое имя, собственно, не скажешь тоже. Тогда…

Я хотела сказать «свободен», но осеклась. Всему есть пределы.

– … больше не задерживаю.

А он не торопился уходить. Смотрел на меня внимательно, будто силился понять, что я за штучка такая. Обычная шлюха, крутившая и вертевшая старым пердуном за деньги? Ну, так думали многие, включая Хоскина.

– А ты странная…

Выдал не то заключение, не то вопрос.

– Странная, да, – я даже не стала его разубеждать.

 – Можешь умножить это…

– На три?

– Не ошибешься.

Мне нравилось наше общение. И еще ощущение человека, которому нечего терять, потому что ему совершенно ничего здесь не принадлежит – ни в этом городе, ни в этом мире. А если тебе нечего терять и совсем скоро уходить, общаться можно развязно. Именно так, как хочется. Душевно.

– Сообщи мне…

– Что?

– …если что-то понадобится.

Надо же, великая честь. Готов на ответную услугу, приятно.

– Ты мне уже отказал.

Кей Джей развернулся, собрался уходить. Всем видом показал «если понадобится что-то серьезное». Ну да, кофе со шлюхами не пьют. И руки им не пожимают – без проблем.

Десять секунд.

И его уже след простыл.

Этот мужик, как всегда, в своем репертуаре – лишней секунды в моей компании не пробудет.

А жаль. Он мне почему-то нравился.

* * *

Говоря о том, что мой старик был больным на всю голову, я не преувеличиваю.

Он был. Именно больным и именно на всю голову. Конечно, в нем присутствовало хорошее и человечное – например, он мог спрашивать меня по сотне раз на дню: «Цыпленок, ты меня любишь?» И всегда получал один и тот же ответ: «Больше всех и с первого взгляда». Эти слова размягчали его душу, как томатный соус фрикадельки, после чего Фредерик цвел. Минут по пятнадцать кряду. Однако было в нем и другое – жестокость.