Веста

Ждала, когда мне было двенадцать, четырнадцать, затем семнадцать.

Как-то мы бегали всем кагалом наперегонки до леса, и я пришла первой. Потная, возбужденная, жаркая, стояла прислонившись к стволу дерева, дышала. А Гринь – вторым. Догнал, ступил близко-близко – так не подходят к чужим. В тот редкий момент я уловила запах его кожи, напиталась им до затменья в голове, видела, что сейчас поцелует… Но пригнал запыхавшийся Кожан и испортил нам идиллию. Поцелуй не случился.

Однако в тот день я уверилась: наша любовь – правда.

И неважно, что Гринь молчит, а местные девки, с детства меня презирающие за «мальчишество», сплетничают про него и Эльну. Какая еще Эльна? Я! Это у меня грудь стоит лучше, у меня задница крепче, у меня ноги резвые, как у кобылицы…

Я ждала. Да.

Ждала.

А накануне пожара Гринь посватался к Эльне – пришел к ее родителям, попросил руки дочери.

Мои мечты раскололись тихо. Без слез, без внешних проявлений, без звуков.

Вечером я ушла в лес, чтобы спать под любимой сосной, сквозь ветви которой проглядывали звезды.

И мысленно бушевала, ссорилась и вздорила с тем, кто предпочел меня другой. Обзывала его дурным ишаком и слепым Тху. Плакала.

Мне было двадцать. И все двадцать лет я хранила для него свою целостность.

* * *

Она не пригодилась Гриню.

И не пригодилась Фредерику, который ее, кажется, даже не заметил, навалившись на меня впервые. Кстати, его первый раз «сверху» стал последним. Нет, секса он желал часто, но ввиду его старческой немощности и прогрессирующей болезни суставов, быть «скакуном» весь оставшийся год приходилось мне.

Вот как все повернулось.

Я так и не познала ни настоящей любви, ни ласки. Ни трепета от мужских прикосновений, ни нежности, ни бережного обращения. Одни извращенные фантазии старика, чья крыша поехала, как сказали бы у нас в селе, «еще лет двадцать назад».

Что толку себя жалеть? Я получила от Фредерика главное: еду, питье и крышу над головой. Учитывая, что навыками местных профессий я не обладала, а на полноценное обучение не имела времени, мой супруг стал для меня тем самым «деревом», которым не стал Гринь.

Гниловатым, правда, деревом, трухлявым. А я под ним распутной девой – только мне все равно.

Моя семья будет жить. Снова. Будет сверкать чумазыми пятками по пыльным дорожкам маленький Крошка и старший Атон. Будет опять дразнить меня жабой и болотной девой – пусть. Будут тлеть костры у полей; будет растекаться и мешаться с вечерним туманом дым.