За зеркалами

Поэтому сейчас я злилась на себя за то, что поверила ему…и тут же ругала себя за свои сомнения и отгоняла мысли, что Люк был прав: чтобы спасти свою шкуру, самые отъявленные преступники готовы часами петь о невиновности…И тут же словно разрядом молнии – а ведь Дарк ни разу не сказал, что невиновен. Ни разу за те десять дней, что провёл под арестом. Он не признал своей вины, но и не отрицал её. И я всё ещё хоть и с тревогой, но ждала вести от Эммета, через которого он обещал мне сообщить все, что разузнает.

На вопрос о том, кто такой Эммет и как мне его найти, мерзавец улыбнулся своей до невыносимого обольстительной улыбкой и сказал, что парнишка сам подойдет ко мне, как только у него появится важная информация.

Согласно нашему плану, Дарк должен был отправиться в городской приют, именно в нём когда-то жил один из убитых, и мои люди уже были там в ходе расследования, но тогда Люку не удалось ничего разузнать. Конечно, местный король бездомных был прав – полицию бедняки не любили.

Тем более те, кому приходилось не раз и не два переступать закон, чтобы добыть себе пропитание. А вот своим, тому, кто оказывал непосредственную поддержку каждому обратившемуся нищему, они могли раскрыть многое.

Я бросила взгляд на бумаги, лежавшие на столе и почувствовала, как пульсация боли стала ритмичнее, усилилась. Виктор, последняя жертва маньяка, убегал несколько раз из своего нового дома. Правда, не в приют, а бродил по улицам, откуда его ловили и возвращали в семью.

Его родители утверждали, что мальчик просто тяжело адаптировался к смене обстановки и новой жизни. Показывали его богато обставленную комнату с редкими и дорогими игрушками на полках, демонстрируя собственную щедрость.

«– Вот этот паровоз, – его приёмная мать вытерла уголки глаз кружевным платочком, – Гарольд привез Вику из Франции. Правда, он очарователен? Вик, – еле сдерживаемое рыдание, – очень любил играть в него. Пожалуй, больше, чем в другие игрушки.

А эта машинка…

А я крутила в руках красивый тяжелый деревянный паровоз, окрашенный в темно-зеленый цвет, и пыталась уловить, почему меня смущают ее слова. Что в них мне кажется неправильным…отдающим откровенной ложью…пока не понимаю – на любимой игрушке их приемного сына ни одной царапины, ни одного скола, ни одной потёртости. Будто его доставали со шкафа, заставленного игрушками, только для того, чтобы протереть пыль.