Блог-Note. Спонтанные записи в отсутствие голых женщин

Конечно, вы не можете себе позволить таких слов!

И с удовольствием, с каким, обычно, вгоняют осиновый кол, добавляю:

– Я вот – могу.

Тему разговора, как правило, сразу меняют.

На одном из поворотов судьба обошла меня, приняв образ депутата, имя которого должно быть предано забвению. Я готовил к печати свой первый роман. Выпускающий редактор, ткнув пальцем в текст, сказала:

– Вот это мы не сможем пропустить. Законодательная инициатива вышла. Слышали?

Про инициативу я слышал. Её, кстати, к тому моменту успели принять.

Она стала законом.

Чувствуя, как жмётся сердце, я глянул, какой эпизод вменяется мне в крамолу.

А вот какой:

«В одном из плюгавеньких магазинчиков, у игрального автомата стояли две агрессивные, полуизжёванные матроны. Видимо, ещё задолго до моего прихода они что-то не поделили, поскольку хоть и бранились друг на друга, но уже чисто рефлекторно. Вид игруньи имели страшный, наркотически обусловленный. Особенно когда какая-нибудь, приостановив вращение выпученных глаз, в перерыве между закидыванием жетонов в щель тихим голосом процеживала такую, например, фразу:

– И даже не стой со мной рядом, курва, я тебе сказала, блядь, играй в другом месте, стерва такая…

Секунд через пять звучал ответ:

– Ты мне, пизда, мозги не еби.

Играешь себе и играй, пока, нахуй, жива ещё. Вот я кончу сейчас и тебя, суку, выебу, пидорку ебаную, за язык твой вонючий. Пизда косая. Хуй ты выиграешь у меня…

Первая игрунья вздрагивала:

– А ты хуями меня не тычь, пизда-блядь.

Я хуи твои на своём хую вертела, пиздарванка.

Та от неожиданности роняла жетон.

– Во! Во! – механически радовалась первая. – И руки под хуй заточены. Не можешь нихуя.

Тут у обеих разом закончились жетоны. Игруньи моментально договорились между собой о продолжении, наменяли у продавщицы магазина новых медяков, и прерванный процесс возобновился, как ни в чём не бывало».

Мда…

В квази-документальном повествовании пытаться переделать сцену, основанную на реальности, полностью отменив живую речь – тот приём, на котором тут, собственно, всё и строится – практически безнадёжное дело.

Но потом я подумал: а как бы на моём месте поступил, допустим, Тарковский? Или, ещё лучше – Довлатов? И другие мастера, которых цензура не просто пинала, а буквально-таки, со всей дури праведного смысла и нравственного указания, мочила?

Я воспринял происходящее не как удар судьбы, но как вызов на поединок.