Прости за любовь

Герман помогает подняться Элен, Ромке и Аннет. Аннет тоже быстро сообразила, что нужно делать. И они с Ромкой почти бегом поднялись вверх, к Элен, которую одну на подъёме оставил Марк.

Вижу, как Марк выныривает из этой кучи с девчонкой на руках. Следом выбирается Глеб. Парнишка держится за лицо.

– Герман, Глеб пострадал. Вызови скорую, – просит Дарья и быстро идёт по направлению к лестнице, по которой поднимаются Марк и дети.

– Дарьянушка, Марк всё видит. Если бы было что-то серьёзное, он дал бы знать.

Успокойся, милая, – голос Германа звучит уверенно и нежно. – Охрану и медиков я вызвал. Пойдёмте домой.

Только сейчас осознаю, что я до сих пор не даю пошевелиться Виктории. И она уже даже вырываться прекратила.

Аккуратно отстраняюсь, беру её лицо в свои ладони, заглядываю в глаза, полные слёз и страха, шепчу:

– Извини, Вика, сам испугался. Но, всё хорошо. Оленька не пострадала.

Снова прижимаю её к себе и целую в висок, но теперь Вика сама прижимается, чувствую, как тихо подрагивают её плечи.

Моя маленькая плачет…

– Извини, – снова шепчу я. – Пойдёт к ребятам. Глеб пострадал, нужно посмотреть, что с мальчишкой.

Вижу, что Глеб рукой прикрывает лицо и его рука в крови. Как только рядом оказывается Марк с Оленькой на руках, переключаюсь на Глеба и рассматриваю его рану.

– Ничего страшного. Рассечение брови и губы, дома рану обработаем и пластырем стянем. Но, фингал будет, – рассматривая раны, говорю я. – Герой.

– Молодец, Глеб. Сегодня ты спас малышку, – Герман аккуратно хлопает его по плечу.

Даша платочком промокает раны, Глеб морщится, но молчит.

– Глеб, где-нибудь ещё болит? – интересуюсь я.

– Да ничего не произошло. Подумаешь, фингал. Ничего не болит, – пытается огрызнуться Глеб, не желая привлекать к себе внимание, но мне всё-таки отвечает. – Ничего не болит, скула только, по которой заехали, уроды пьяные.

Виктория

Ждём, когда дети поднимутся к нам. Вдруг Генрих, отворачивая меня от горки, сильно прижимает к себе и не даёт повернуться.

Ничего не понимаю, пытаюсь освободиться, но его руки настолько сильные, что у меня нет ни одного, даже маленького, шанса на освобождение.

Здесь до моего слуха доносится пронзительный крик ребёнка. Спустя какое-то время, для меня оно кажется вечностью, Генрих освобождает меня из объятий, нежно берёт моё лицо в свои тёплые ладони и шепчет:

– Извини, Виктория, сам испугался. Но, всё хорошо. Оленька не пострадала.