Семь лет за колючей проволокой

Почему-то подумалось и о том, что в этой тюрьме сидели и Дзержинский, и Бауман, и только им удалось из неё бежать…

– Фамилия, имя, отчество, год рождения, статья? – обыденным тоном обратился ко мне офицер; по тому, как выскакивали слова из его рта, становилось ясно, что их он повторяет сотню раз на день.

– Доценко Виктор Николаевич, сорок шестой, двести шестая, часть первая!

– Баклан, значит? – с явной брезгливостью поморщился тот. – Не знаю, в силу каких жизненных обстоятельств вас арестовали, но сейчас вы находитесь в Бутырской тюрьме, СИЗО сорок восемь дробь два, то есть в следственном изоляторе, где вы будете пребывать сначала до Суда, потом до вступления приговора в силу.

С этого момента, когда к вам обращается любой сотрудник нашего учреждения, вы обязаны громко и чётко ответить на эти четыре вопроса! Ясно?

– Так точно! Я могу спросить?

– Спрашивайте!

– Можно получить ручку и бумагу?

– Зачем? – удивился офицер.

– Для подачи жалобы Прокурору Москвы!

– На что хотите жаловаться? – не без ехидства спросил он.

– Я не виновен, более того, сам являюсь пострадавшим, а меня арестовали.

– Заключили под стражу! – поправил он и доброжелательно добавил: – Так лучше звучит. Так вот, гражданин Доценко, жалобу вы, конечно, можете писать кому угодно: хоть Генеральному Прокурору, хоть в ООН, но только лишь после того, как вас определят на «постоянное место жительства», имею в виду камеру, в которой вы будете находиться до Суда. Там вы и сможете попросить у своего дежурного корпусного бумагу и карандаш – и валяйте пишите куда угодно и кому угодно, хоть самому Господу Богу.

Хотя, как новичку и, видно, грамотному человеку, даю вам бесплатный совет: не тратьте понапрасну бумагу и время. Я двадцать лет работаю в Бутырской тюрьме и за эти годы не слышал ни об одном случае, чтобы кто-то добился, чтобы его выпустили отсюда оправданным.

– Значит, я буду первым! – самоуверенно заявил я.

– Искренне желаю вам удачи! – на полном серьёзе проговорил капитан.

 – Вперед! – кивнул он в сторону входа.

Я вошёл в огромный вестибюль, покрытый кафелем, и в нос сразу же ударил неописуемый спёртый воздух, типичный, как я позднее понял на собственном опыте, исключительно для тюрем Советского Союза, а теперь и России. Годами застоявшиеся запахи прогорклой кислой капусты, немытых человеческих тел, вечно сырых стен, ещё чего-то более чем мерзопакостного. Короче говоря, свежим воздухом там никогда не пахло.