Альбедо. Книга I

Песнь Грешника

Пролог:

Радио перестало казаться ему хорошей идеей уже через четверть часа, когда фальшивый блюз, заглушенный скрежещущими помехами, внезапно перерос в расхлябанный джаз, с отстающими духовыми, а после сменился ужасающим разнузданным кантри, с первых секунд, заставившим сцепить от отвращения зубы. Слушать музыку во время долгой поездки – настоящее наслаждение, но только не в том случае, если каждая новая композиция норовит вывернуть тебя наизнанку, не хуже вчерашнего похмелья, а всякая последующая нота, наслоенная на серый шум, звучит точно в унисон пульсирующей мигрени, засевшей где-то между лбом и затылком.

Добавьте к этому одну часть сумасшедшей жары, щепотку раскаленного белого солнца в выцветших от зноя, голубых безоблачных небесах, треть дорожной пыли, скуки по вкусу, и вы получите замечательный коктейль под названием "Суровая действительность", который распробовал сегодня Лоренц Фрост, когда выезжал из Глекнера ранним утром.

Жара настигла его уже в трех милях от города, едва он выбрался на центральное шоссе, стараясь держаться в тени высоких деревьев, склонивших над дорогой свои могучие темные кроны.

Ночная синева еще владела доброй половиной небес, но непереносимый зной уже поднимался от раскаленных камней, веял от дорожных конусов и линий разметки, исходил из светофоров и проводов электропередач. Каким-то непостижимым образом, жара пробралась даже в радио на приборной доске, превратив его любимые станции в нечто отвратительное и настолько безвкусное, что их захотелось забыть в тот же самый момент.

"Видимо, жара умеет плавить не только асфальт, но и мозги, – мрачно думал Лоренц, расстегивая воротник рубашки, – Иначе я бы сейчас сидел в своем домике, открывал бы первую бутылку виски, и возможно, даже бы позвонил Марлис, но…"

Невыносимое лето, невыносимая дорога, невыносимые последние шесть месяцев жизни. Впрочем, возможно, он ошибается, и отвратительными были не эти самые месяцы, а все шесть лет. Все складывается, точно детали паззла в одно скучное изображение, лишенное не только ярких красок, но и четких линий.

Все бесконечно серое, унылое, однообразное.

Лоренц Фрост ненавидел жару, терпеть не мог пыльные мили бесконечной дороги и на дух не переносил блюз и джаз. Впрочем, свою собственную жизнь он ненавидел тоже. Особенно ясно Лоренц чувствовал это на утро, когда открывал глаза после двух бутылок крепленого вина – обычно всегда знаешь, когда хватил лишнего.