Узники плесени

– Не так-то и далеко от правды, – рассмеялся Эрих, – Убедишься в этом, когда я приеду обратно.

– Четыреста дней. Это будет только через четыреста дней, – грустно произнесла Эдит, и ему передалось ее плохое настроение.

– Возможно, даже быстрее, – гладко соврал он, стараясь, чтобы бравада выглядела правдоподобно, – Некоторых смотрителей до меня сменяли гораздо раньше, чем заканчивался срок вахты. Все зависит от погоды, и от скорости сбора этой плесени…

– Все равно, это очень долго, Эрих.

– Долго, – подтвердил он эхом, и тут же добавил, – Зато, когда я вернусь, мы сможем позволить себе не только новую квартиру, но и новую жизнь.

– Звучит не плохо, но я все равно хочу, чтобы ты оказался рядом со мной здесь и сейчас.

– Поверь, милая, я бы тоже этого хотел, – ответил он честно, – Но придется немного подождать. Видишь ли…

– В-рубку-направляется-главный-инженер-Томсон, – вклинилась в разговор Ирида, повернув на голос Эриха видеокамеру.

– Черт возьми, – выругался Эрих вполголоса, – Прости, малышка, но мне нужно бежать. С этим запуском шаттла вся станция вверх ногами. Люблю тебя.

– И я тебя, милый. Позвонишь сегодня?

– Если успею. И если будет связь.

– Главный-инженер-Томсон-проходит-главный-коридор, – снова вставила равнодушная Ирида.

– Поцелуй за меня Йенса, – быстро проговорил Эрих, и тут же добавил, – До связи.

Он успел выключить монитор и проскользнуть к лифту через общий зал за несколько минут до того, как Томсон, уткнувшись в бесконечные бумаги на руках, появился в дверях рубки.

7. Мартина Шольц. Психиатр

Она провела в ванной комнате больше часа, совершенно не желая выходить из душа. Даже сама мысль о том, что придется снова окунуться в эту невероятную жару, казалась кощунственной – конечно, уже вечерело, и совсем скоро на Глекнер опустятся сумерки, но до этого волшебного момента оставалось не меньше нескольких часов бесконечной духоты. И все же, когда стрелки на часах указывали начало восьмого, она вышла в спальню, укутанная полотенцем с головы до ног.

Кондиционер едва справлялся с воцарившемся в городе зноем, и Мартина почти с тоской подумала о дождливых бульварах Берлина, которые должна была оставить ради раскаленных плит Глекнера. А все потому, что Глекнер был дурным местом. Скверным. Нехорошим. Злым.

Мартина чувствовала это кожей, поняла почти сразу, как только приехала сюда.