На железном ветру

Э, постой, постой… – Кафаров тронул его за плечо, повернул к свету.

– Что с тобой? Глаза красные, нос – спелый гранат, – заболел, что ли?

– Да нет, здоров я, – испуганно встрепенулся Михаил.

– Ну, давай.

Кафаров втолкнул его в музыкантскую.

В небольшой комнате стоял облезлый канцелярский стол, пяток стульев. У двери на гвоздях – шинель и кожаная куртка. На подоконнике – буденовка и фуражка. За столом сидел рыжеватый парень в помятой гимнастерке – секретарь городского комитета комсомола Логинов.

«Спал, видно, в одежде», – подумал Михаил. У секретаря было широкоскулое лицо, и потому бросалась в глаза худоба, втянутые щеки, костистый, разделенный пополам подбородок.

– Садись, Донцов, – секретарь кивнул на ближайший стул.

Михаил сел.

Логинов придвинул к себе стопку каких-то документов, должно быть личные дела комсомольцев, полистал их, поднял на посетителя светлые глаза.

– Учишься?

– В высшем начальном училище, – с готовностью подтвердил Михаил.

– В высшем начальном, – задумчиво повторил секретарь.

 – А как со здоровьем? Силенка есть?

Михаил скромно потупился:

– Не жалуюсь.

Кафаров, сидевший сбоку от стола, потянулся за кисетом, искоса нацелил на Михаила смеющиеся глаза.

– Слышь, Донцов, а что у тебя все-таки с носом? Ударил кто?

Михаил насупленно молчал. И чего придирается? Если и ударили, так теперь из-за этого в ЧОНе нельзя состоять?

– Дрался? – в упор спросил секретарь.

– Ну, дрался! – Михаил задиристо вскинул голову.

 – А что? Нельзя? Пусть всякий контрик тебе на глотку наступает?..

– Какой контрик?

– Да хоть Гасанка Нуралиев.

– Это не сын ли бывшего нефтепромышленника?

– Ну да. Такой гад… – «…отцовский пиджак на мне порвал», – чуть было не сказал Михаил.

– Из-за чего же у вас? – полюбопытствовал Кафаров.

– Он на комсомольцев зуб имеет. Драка была идейная.

– Ах, вон как! Тогда совсем паршиво.

– Почему?

– Да потому, что он же тебе и вложил.

Михаил от возмущения даже привстал со стула:

– Он?! Мне?! Видели бы вы, как я… – «бросил на землю Рза-Кули», – хотел он сказать, но промолчал – это было бы хвастовством.

– А нос-то, – весело напомнил Кафаров.

Михаил помрачнел и отвернулся: «Дался ему мой нос…»

– Да ты не сердись, – подобрел Кафаров. – Попало – ничего, заживет. Важно, чтобы понял: голыми руками контрреволюцию не задавишь.

Михаил посмотрел на свои оббитые, в ссадинах, пальцы, согласно кивнул.