Вопреки судьбе

Алан сидел, откинувшись на спинку стула, и созерцал картину на стене.

– Да, я сволочь, – проблеял Наган и притих.

Случалось всякое. Бывало, нажирались до свинячьего визга, но никогда Наган не терял самоконтроль. Видно, сильно переживает из-за Ленки. Когда привыкаешь к смерти, она кажется работой, чем-то само собой разумеющимся, а вот измена – трагедия. Дым представил себя на месте друга и понял, что не стал бы так расстраиваться. Основы мироздания рухнули, когда ему было двенадцать. Они с Аней вылезли из кладовки, и он успел закрыть сестре глаза, чтобы она не увидела растерзанный труп матери и Егорку с размозженным черепом.

Все самое плохое в его жизни уже случилось, он вырос на руинах, он и сам – огрызок человека, в нем даже ненависти к врагу не осталось – лишь ноющая досада и неприятие всего нерусского. Из-за притупленности собственных чувств Дым наполнялся чужими, он не любил слово «эмпатия», ему больше импонировало «резонатор».

– Идем, покурим, – Капуста хлопнул Нагана по спине.

– Только дверь закрывайте, а то всю квартиру завоняли! – пробурчала Аня и обратилась к Алану: – Ты будешь чай с тортом? Сама пекла.

– Ну, раз сама, тогда давай, – согласился Алан, проводя курильщиков тоскливым взглядом.

Дымили молча. Наган замер изваяньем, сигарета в его пальцах дрожала. Капуста, наоборот, казался дерганным и расхлябанным.

– Не знаю, что на меня нашло, – проговорил Наган.

Капуста пожал плечами:

– Бывает. Мы – поломанные, потерянные для общества люди.

Дым фыркнул:

– Для нее наша работа не грязь, а романтика. Идем, торта поедим, Аньку порадуем, а то она совсем скисла.

Наган снова выбросил окурок с балкона, и Дым не сдержался:

– Ты, видно, произошел от свиньи. Еще раз так сделаешь – следом за бычком полетишь.

– Извини, – он с поднятыми руками направился в гостиную.

Алан приканчивал второй кусок торта, его аппетит вдохновил Аню, и она с довольным видом раскладывала куски по тарелкам.

– Знаете, что здесь? Мускатель. Собственного производства! Это с дачи под Партенитом.

– Спасибо, я хворая падлюка, – напомнил Алан.

Капуста его не слышал, разливал черное вино по бокалам, вид у него был, как у папаши, демонстрирующего друзьям любимое чадо. Все разобрали бокалы, только Алан не прикоснулся к своему.