Осиново

С горя показалось, что зовут её. А тут старуха померла. Как же могла она имя-то её знать, да и звать за три километра?

Девка уж развернулась, совсем забыв, куда шла, как скрип послышался, будто кто-то заржавелый ключ в замке поворачивал. Марфа и обернулась без мыслей задних. Старуха смотрела на неё со скамьи глазами ясными, неестественно для человека голову вывернув. Пристально, так, будто душу вытягивала. И как застонала вдруг, захрипела, будто боли адские испытывала.

Пот холодный у Марфы на лбу выступил, присесть ей захотелось от картины ужасной.

Но сдержала себя девка, глаза не отвела.

А потом рот беззубый открылся, и могильным холодом на Марфу повеяло. Заскрипело в комнатке-то, руку потянула старуха к девке. Та отпрянула, но не убежала.

– Дитятко своё живым узреть хошь? – проскрипела голосом дребезжащим, чахлым, будто нечисть из-под земли с ней разговаривала.

– Хочу, – еле пролепетала Марфа, от ужаса в пол врастая. Всё это казалось ей странным, будто со стороны она на себя смотрит, и тело ей не подчиняется.

– Поди сюда, ключ я тебе всуну, сундук отворишь, что в сенях томится, и книжки мои возьмёшь. Сама вразумишь, что делать надобно.

Марфа, повинуясь голосу старухи, подошла, будто за нитку её тянули.

Скрип в уши ей влился, старуха рукой зашарила в тряпье у себя на груди и ключ вытащила. Изба будто вся этому жесту повиновалась: затормошилось в углах, запыхтело, залетало что-то вокруг, застучало, когда девка руку протянула. Лавка ходуном заходила.

Звуки такие раздавались, как если бы мебель в комнате крушили: стук, треск ломающейся древесины, и даже тяжёлый топот вокруг слышался. Никак сам чёрт со слугами своими за старухой пришёл? Однако в комнате, кроме Марфы и старухи, никого не было.

Ключ ей на руку упал, и тут же стихло всё. Стуки, треск прекратились в миг один, всё замерло. Мертвечиной повеяло. Гнилью болотной. Марфа как на скамью глянула, так и выскочила из избы. На лавке полуизгнивший труп старухи лежал. Будто месяцы про него знать не знал никто.

Рот открыт, руки так крестом и раскинуты, а вокруг плесень, изморозь и человеческие испражнения. Видать, перед смертью баба совсем немощной стала, под себя ходила.

Не помнила Марфа, как бежала, как в часовню зашла, как колотить её начало, как к образам святым подходила да свечки ставила.

За упокой. Силы нечистой.

Как слова шептала странные, незнакомые доселе, как в груди у неё закололо, а внутри что-то ожило, зашевелилось.