Блад: глубина неба

 – Это он виноват! Это он забил её! И меня убьёт!

– Что ты несёшь?! – повысил голос отец. – У твоей матери больные лёгкие. Закрой рот и иди домой!

– Я никуда с тобой не пойду!

– Пойдёшь, – твёрдо, но без привычной ярости сказал отец, – ты должен. – Сегодня он на удивление хорошо владел собой, и это пугало Шентэла ещё больше, напрочь лишая самообладания.

– Я никуда с тобой не пойду! – Он отступил на шаг, обеими руками перехватывая вилы.

Отец кисло усмехнулся, засунул руки в карманы. Сейчас перед Шентэлом стоял словно другой человек.

– Вот ведь зверёныш растёт! – с горечью обратился он к Норману. – Мать его забаловала, так он теперь позволяет себе и с ней, и со мной, как с последним отребьем разговаривать. Вон, вилами в меня тычет! А на днях лоб мне разбил, видите? – Он указал на рассечённый лоб.

Шентэл застыл, уставившись на отца. Стиснул зубы так сильно, что свело челюсти. Руки, по-прежнему сжимающие вилы, мелко задрожали.

– Видите, – продолжал Шилдс, – аж побагровел весь, того и гляди – порвёт голыми руками.

– Не верьте ему, сэр! – едва слышно, почти не разжимая побелевших губ, прошипел Винтерсблад. – Это он забил её! – Он умоляюще посмотрел на Нормана. – Он и меня убьёт. Я разбил ему лоб, когда защищал свою мать! Спросите у конюхов, как часто они видели на мне синяки!

– Потому что ты горазд подраться с кем ни попадя, – ввернул отец. – А я ни тебя, ни жену пальцем не тронул.

– Прошу вас, сэр! Позвольте мне остаться. – Голос Шентэла совсем потерял краски.

Лицо Нормана сложилось в сложную гримасу, будто в рот ему попало что-то отвратительное, но этикет не позволял ему это выплюнуть.

– Мальчик, – начал он, явно подбирая слова, – во-первых, опусти вилы. А во-вторых, не знаю, что между вами происходит на самом деле, но то, что я здесь вижу… м-м-м… Шёл бы ты домой и слушал, что тебе говорит твой отец. Скандалы мне тут не нужны.

***

Небо в тот день было серое и низкое, будто застеленное старой драной простынёй.

В воздухе стояла дождевая пыль, и кожа от неё становилась противно-липкой, словно в холодном поту после ночного кошмара. Я плёлся за повозкой, в которой лежала мама. В деревянном, грубо сколоченном ящике. Время от времени нагонял её, шагал вровень, касаясь ладонью занозистых досок гроба. На что-то получше у меня не хватило денег.

Отец не дал на похороны ни монеты. Он тащился где-то позади, и я старался не оглядываться на него, но голова поворачивалась сама.