Блад: глубина неба

На стенах цвета мокрого песка танцевали размытые тени; от пары ламп, стоявших на перевёрнутых кверху дном бельевых корзинах, едко пахло керосином. От неудобного сидения на полу затекали ноги и уставала спина. Анну привели после Шентэла, с тех пор она не проронила ни слова, хотя по мягкому выражению её лица не казалось, что она сердилась на Блада за наказание или пренебрегала его обществом. Она сосредоточенно штопала, погрузившись в свои думы, и Шентэл украдкой поглядывал на неё, не решаясь нарушить молчание.

То ли от стыда за утренний позор, то ли из-за духоты в каморке, его лицо горело так, будто он опустил его в кастрюлю с кипящим бульоном.

Даже перед глазами то и дело вставало дрожащее марево, какое бывает над открытым огнём, и приходилось тереть отяжелевшие веки, чтобы его прогнать. В голове пульсировала густая раскалённая каша: видимо, закипала. Бладу казалось, что он чувствует, как внутри черепа надуваются и лопаются тягучие пузыри, выпуская пар.

– А ты хорошо шьёшь, – наконец заговорила Анна.

Шентэл криво улыбнулся: он неплохо шил порезы на пациентах доктора Уайтхезена, но сейчас пальцы отчего-то не слушались его, а нитка всё время путалась.

– Я знаю про Майру и этого Уэлча, – невпопад ответил он, – слышал разговор директора и вашей воспитательницы.

Анна кивнула, вновь опустила взгляд на своё шитьё, но через пару минут решительно отложила его в сторону.

– Поцелуй меня, Шентэл!

– Что? – опешил он, решив, что ослышался.

– Мне шестнадцать, меня никто никогда не целовал.

Я не хочу, чтобы дрянной Уэлч был первым. – В полумраке кладовки её тёмные глаза блестели с отчаянной решимостью. – А вдруг этот дед доживёт до ста? И когда я от него избавлюсь, мне будет уже семьдесят! Поздновато, чтобы в полной мере насладиться свободой.

– Может, он не виноват в том, что произошло с Майрой? – неуверенно спросил Блад.

– Ты в это веришь? И я нет. – Анна придвинулась совсем близко к Шентэлу, откинув с дороги ворох непочиненных простыней, заглянула ему в глаза.

 – Ну так что?

Её губы оказались мягкими и нежными, а поцелуй походил на спелую, нагретую на солнце ягоду черешни. В голове Блада пульсировала уже не разваренная овсянка, а вулканическая лава. Она затапливала его, разливаясь по телу до кончиков пальцев, сбивала дыхание, кружила в обжигающем водовороте. Анна потянула наверх его рубашку, её ладони будоражащей прохладой скользнули по обнажённой коже, упёрлись в грудь Винтерсблада, опрокидывая его на спину.