Блад: глубина неба

Хозяину около сорока, он щеголеват и резок; коротко остриженные чёрные кудри и полированные ногти. Эктор Коронель. Дженни он встретил тепло, а меня смерил недовольным взглядом, позвал Холли к себе в кабинет. «И куда ты его приволок, ему же на вид лет двадцать!» – кричал, и я представлял, как яростно он жестикулирует. «Шестнадцать, – отвечал голос Блю, – и он красавчик». «При чём здесь это?» – мысленно удивлялся я и прислушивался внимательней, но двое за дверью понизили голоса, и я уже не мог разобрать слов.

Коронель вышел из кабинета, за ним следом с довольной беззубой улыбкой трусил Блю.

– Ну что, – Коронель упёр ухоженные руки в бока, – Холли говорит, что ты хочешь учиться на хирурга?

– Да, сэр.

– Я могу платить тебе очень щедро! Накопишь на учёбу. Но придётся делать всё, что велят. Работы много. Готов?

– Я не боюсь работы, сэр.

– Ну и отличненько. Жить будешь здесь. Блю покажет тебе комнату. Но ты должен отдать мне свои документы. Теперь я за тебя отвечаю, мало ли что.

– Что там было, – прерывает паузу священник, – в гостинице?

– В первую неделю завалили работой, в основном – уборкой, – отвечаю неохотно, но иначе ж не отстанет.

Дел было так много, что некогда выскочить в уборную. Остальных мальчиков я почти не видел, разве что случайно сталкивался в коридорах. Дженнингса не видел вообще, его забрали «на учёбу».

– А потом?

– Как-то вечером Коронель вызвал к себе. Сказал, что пора переходить к настоящей работе. К той, за которую здесь платят деньгами, а не едой и крышей над головой, как за уборку.

Спросил, на что я готов ради медакадемии. А я брякнул, что на всё. Коронель одобрительно кивнул и отправил меня в номер: помочь постояльцу. Делать я должен был всё, что тот скажет, – замолкаю.

Чувствую, как к горлу подступает тошнота. Даже спустя столько лет.

– И ты… сделал? – голос священника дрогнул.

Вскидываю голову. Да что он про меня думает?! Собираюсь сказать ему что-то резкое, подбираю слово, чтобы задеть старика посильнее, но вижу его глаза: они полны сочувствия и слёз.

Он боится моргнуть – всё потечёт по щекам, и это должно бы оскорбить меня. Жалость. Но не оскорбляет, – даже удивительно. Между нами натягивается тонкая раскалённая проволока: я чувствую, что это не сопливая унижающая жалость. Это глубокое сострадание понимающего человека. Так бывает, если сам пережил подобное. Старик обо всём догадался. И моё замешательство также не укрывается от его взгляда.