Досье генерала Готтберга

Вокруг – ни шепота листвы, ни вскрика, ни смеха. Вот она вступила на главную площадь города, в центре которой – Александрийский столп, увенчанный ангелом. Ее обступают дворцы, арки, и снова – все безмолвно, настороженно, холодно. Гранитные набережные привели Катерину Алексеевну к дому, узкие окна которого смотрят на погруженный во мрак Петропавловский собор. Перед домом несколько черных машин – и все. Больше никого – ни человека, ни бездомной собаки, ни случайного автобуса или трамвая. Облокотившись на гранитный парапет, женщина склонилась к воде, и… по воде вдруг пробегает темная пена, словно поднявшаяся со дна.

Все действо проходит перед зрителем без звука – точно в немом кино, никакого сопровождения – ни музыкой, ни голосом. Безлунная печаль северного города, бывшего еще недавно блистательной столицей империи, скользит по экрану, тая во мраке. Она окутывает ажурные решетки оград, вздыбленных коней на мосту, которых едва удерживают на скаку атланты. По вытянувшемуся пустынной стрелой проспекту женщина подходит к скульптурам на Аничковом мосту и, на мгновение остановившись перед ними, направляется к особняку, фасад и стены которого украшены изваяниями из темного камня – они мрачно смотрятся в воды Фонтанки рядом.

Лиза хорошо знала этот дом – дом князей Белозерских совсем недалеко от того места, где когда-то жила и их семья. Женщина вошла в дом, поднялась по парадной лестнице, – никто не встретил ее. Пусто. Как и весь город, дом безлюден. На экране мелькают давно покинутые хозяевами мрачные залы дворца, некогда блиставшие роскошью: в окнах – разбитые стекла, в комнатах – расколотые зеркала. На украшениях потолка сбита и содрана позолота. Женщина подошла к окну в большом, пустынном зале с давно разобранным камином в стене. Перед ней – легендарные кони на Аничковом мосту, уходящая вдаль темно-серая лента Фонтанки со скорбно толпящимися по берегам остовами некогда богатых дворцов – кораблей. И снова все тает в тумане и мгле.

– Антонов, останови, – приказала Катерина Алексеевна киномеханику, в ее голосе отчетливо послышались слезы.

 – Сколько раз смотрю, никак не могу привыкнуть.

– Что это было? – ошеломленно спросила Лиза. – Я родилась в Ленинграде, но никогда не видела его таким. Вы были в городе после прорыва? – она имела в виду прорыв блокады, случившийся полмесяца назад. – Теперь так выглядит город?

– Что ты, девочка, – усмехнулась Белозерцева. – Теперь там намного хуже. А так было в тридцать седьмом, когда не стало твоего отца.