Госпожа камергер

Неужто мы с тобой вдвоем, молодцы молодцами, одного медведя не стоим?

– Я карабин возьму! – твердо сказал Афонька, опасаясь, как бы князь не отправился на зверя по старинке, с одной рогатиной. Александр решительно взялся за кафтан.

– Александр, постойте! – полудетская ручка, белая как шелковая бумага, выскользнула из беличьей муфты. Сорвала с головы меховой убор капором, ореол золотисто-пепельных волос обрамил тонкое лицо Маши, глаза чистые, голубые взволнованно взглянули на князя. Девушка была совсем юна, ей не так давно исполнилось четырнадцать лет – почти ребенок.

Беленькая. Бледная. Испуганная…

– Александр, я вас прошу, не ходите, это опасно, – не говорила, скорее лепетала она, и маленькая ручка ее, украшенная жемчужным перстеньком, снежной белизны и совершенной формы, коснулась соболиной опушки на одеянии князя. Неяркие, но тонко очерченные губы Маши дрожали: – Пожалуйста, не ходите, я прошу вас, – робко повторила она.

– Вы, мадемуазель, совершенно напрасно отправились с нами, – холодно отстранился от нее князь, – не девичье это дело по зиме морозной лесами да снегами разгуливать.

Лучше бы вам в Кузьминках с матушкой моей Елизаветой Григорьевной да с княгиней Анной Алексеевной оставаться…

– Так ведь я же на медведя поглядеть хотела, – едва слышно ответила Маша, и щеки ее порозовели от незаслуженной обиды. – Я никогда не видела, как это бывает: снег белый, глубокий, и медведь из берлоги…

– Да уж, в вашем кармелитском монастыре на такое не поглядишь, – насмешливо согласился Александр, застегивая кафтан.

 – Только все фонтанчики да цветочки – розочки наверняка. Все равно, мадемуазель, останетесь здесь, – добавил он уже всерьез, – мы с Афонькой уйдем, вы свечи задуете и спать укладывайтесь. А поутру с охотниками отправитесь. Медведей-то, слышали, с целый пяток в округе бродит, так что и вам хватит поглядеть, только при свете дневном, а не ночью в темноте. А мы уж с Афонькой к утру вернемся, да и тоже вам компанию составим.

Поникнув головой, Маша сжала руки на груди, отошла к печке – слезы подступили к глазам, но она сдерживалась.

Только голову клонила все ниже, чтобы князь слез ее не заметил. А он уж и не глядел на нее – вовсе позабыл и только торопил дружка-охотника:

– Дуй, дуй на свечи, Афонька. Пусть все думают, что мы спокойно почиваем тут. А сами – айда!

Уф – свечи погасли. Недолго повозившись в сенях, шепот долетал едва, Александр и его спутник вышли из избы – только дверь охнула. И все стихло.