Серенада для невесты

Артур вправе сердиться на отца, и не исключено, что ему придется взвалить на свои старые плечи еще и заботы о состоянии Шафтсбери…

– А вы уверены в том, что эта девица еще не вышла замуж? – прозвучал вдруг напряженный голос Артура. – Что она не превратилась в наркоманку, не спилась, не стала торговать собой? Что если меня вынуждают взять в жены какое-нибудь умственно отсталое существо? Об этом отец подумал?

Лорд Чизвик едва сдержал улыбку.

– Твое беспокойство понятно, – проговорил он с достоинством. – Но барон Филипп воспитывал дочь в самых строгих правилах.

А последние пять лет, с тех пор как он умер, она неотлучно находится в школе матушки Магдалены при женском монастыре в Блуа.

Артур резко повернулся.

– Монашка? – с удивлением воскликнул он.

– Ну почему сразу монашка… – поморщился лорд Чизвик. – Воспитанница. Она получила там прекрасное образование. Девушка скромна, начитанна, благородна, хороша собой. Чем не идеальная жена?

– Но как католичка может стать моей женой?

– Да, в Средние века это могло бы стать серьезным препятствием, – улыбнулся лорд Чизвик.

 – Но сейчас вам даже не нужно менять вероисповедание, чтобы обвенчаться…

– Все-таки пять лет в католическом монастыре – это не шутка, – задумчиво проговорил Артур. – Вдруг баронесса горит желанием выйти замуж исключительно за католика?

– Баронессе абсолютно все равно, – заверил его лорд Чизвик, сожалея в душе о том, что и эта отговорка Артуру не поможет.

– А вам-то откуда все это известно? – Артур с подозрением покосился на лорда Чизвика.

Тот развел руками.

– Понимаешь, я назначен ее опекуном.

Это было уже слишком. Артур захохотал.

– Господи… как хорошо… вы… все это… состряпали, – бормотал он сквозь смех.

Лорд Чизвик добродушно улыбался. Кажется, его безнадежное предприятие совершенно неожиданно увенчалось успехом…

Ингебьерг стояла на берегу стремительного Логана и с грустью смотрела на прозрачную зеленоватую воду, покрытую в некоторых местах белой пеной. Нелегко было на сердце у красавицы.

Ее отец, рыцарь Андрес, состоявший в родстве с самим королевским домом, объявил, что ей скоро придется покинуть родные места навсегда.

Со вздохом присела Ингебьерг на плоский пестрый камень у воды, развязала котомку из грубого холста, которая висела у нее на плече, достала кусок ячменного хлеба и принялась медленно есть. Почему отец так сурово обращается с ней? Он же знает, как любит она родную землю, эту бурную широкую реку, горы, долину, покрытую вереском.