Шакал

 – Мой папа прокурор! Он найдет и прикончит каждого из вас!

Чернокожий цербер, двинув бровью, развернулся и дважды стукнул кулаком по стене фургона.

Фургон совершил остановку.

Вскоре дверь открылась, и другой бандит, до того сидевший в кабине с водителем, или это был сам водитель, приказал ей выходить.

Девушка заплакала и принялась умолять их смиловаться. Но её слезы и мольбы не тронули бандитов.

Чернокожий цербер взял её за волосы и жестоким образом выволок из фургона.

Затем раздался выстрел.

Чернокожий цербер вернулся где-то спустя минуту, и, как ни в чем не бывало, сел на свое место.

Этот зверь убил ее…

Он застрелил ту девушку…

Я с ужасом и непониманием глядела на него, на этого садиста.

Безжалостного.

Чудовищного.

Чёрного.

Глядела и не понимала, как таких земля носит.

Цербер заметил мое молчаливое негодование и презрительно двинул бровью.

Мол, че ты пялишься, тоже хочешь «самовыпилиться»?..

Нет, не хочу. Мне жить хочется.

Очень хочется жить.

Я опустила глаза. С непосильной горечью перемалывая в памяти, как попала в ужасную беду. И что теперь вряд ли вернусь домой. Ни живой, ни мертвой. Даже тела моего не найдут.

– Эй, курвы! Принимайте подружку! И так будет с каждой, кто вякнет хоть слово!

Бандит швырнул нам под ноги тело убитой девушки и захлопнул двери фургона.

Дальше мы поехали молча.

Нас, запуганных до смерти пленниц, осталось всего четверо.

Глава 5

За запыленным окном скрипучего фургона – голая степь, испепеленная зноем.

Гиблая местность.

Неизвестно где, почему, за какие грехи.

Известно лишь одно – мы, все здесь сидящие, видели эти иссушенные зноем пейзажи в первый и в последний раз. Оттуда, куда нас доставят, мы уже не вернемся живыми.

Нас, похищенных девушек, отловили по одной, насильно собрали вместе и теперь везут на убой.

Ни в чем не повинных.

Молодых, и уже с перечеркнутыми судьбами.

Ни одна из нас не знала историю другой. Из какого кто города, из какой семьи.

Но еще вчера кто-то из нас возможно работал врачом, а кто-то начальником, кто-то уборщицей или, как я, студенткой второго курса. Но с тех пор, как мы тут оказались, в этом проклятом фургоне, наша ценность как людей стала обезличена. Мы все больше никто. Все едины в своей участи, все равны перед смертью, которая не за горами.

Мы стали жертвами не по своей вине. Изможденные без еды и воды, в духоте и шуме, покалеченные, избитые, в грязи, ссадинах и синяках.