Крылом мелькнувшая

Пойдёт, – встрепенулся радист, зримо сникший, услышав про примерную дочь.

Эпизоды дальнейшего мчались почти киношно. На тачке волга сгоняли к жилищной конторе. Затем прямо к парадному, где жила та старушка. Поднялись на нужный этаж. Татьяна, заметно дрожа, пытается вставить ключ. Тот ни в какую.

– Ой, что-то мне страшно.

– Дай-ка я – суровый бесчувственный мэн, попробую.

С показательной попытки замок сработал.

Дверь поддалась, выключатель нашёлся. По-человеческому любопытству осмотрелись. Из довольно перемешанной обстановки понравился широкий, c высокой спинкою старинный диван.

На противоположной стене большущая багетная рама без картины. Этак, три метра на два.

– Наверняка, соседи сразу вырезали и спёрли, – предположил прагматик по-всяческому.

– Нет. Старушка блокадницей была. Тогда на хлеб и не такое меняли. Видно, потом надеялась выкупить. Или, что осталось, и то утешение.

Каждый из них искренне пожалел владелицу лишь пустой рамы. В новой минуте жизнь взяла своё: радист извлёк прикупленную бутылочку и вальяжно сел на диванище.

– Как-то нехорошо брать без спроса рюмки. Давай-ка по-прежнему.

– И на что я с тобой уже не согласилась? Была не была.

Столь лестно аттестованный, притянул Татьяну к себе на колени. Долгий поцелуй поставил многообещающую запятую в их бурном влечении друг дружке. Они, то прилагались к бутылочке, то к губам. Татьянка просто купалась в осязаемом счастье. Красавец-макаровец, для кого она играла роль шпанистой доступной девчонки, наконец оценил её.

Сейчас она восхитилась прежним своим наитием. А напусти-ка паинькин, воспитанный видочик, разве бы эта встреча сбылась?! Да ни единого бы разика и на танцы-то те не попала. Во, навалом всегда желательниц склеить курсантика со шмоточным будущим. И романтичек, к коим причислялась, туда же – целый вагон.

Радист, удивив в себе охотника за впечатлениями, поверил, что это никакая ни интрижка. На самом деле он очень одинок, и сейчас ему улыбнулось вдруг неподдельное, настоящее.

– Разденься, хочу тебя, – попросил с придыханием.

– Только не будем выключать свет, а то буду бояться.

– Кого?

– Бабушки. Потекло сладко-хмельное времечко с дрожью горячих прикосновений. Далее под чувственные стоны Танечки. Хрустальная люстра, ещё помнящая прежних господ, заливала светом просторную комнату. Но они видели только себя. Ничего для этой пары уже не существовало. Так и задремали умаянными от восторгов души и тела.

Первой заполошно пробудилась Татьяна.