В неожиданном рейсе

Поди, тосковали обсохшими на берегу. Непьющие скряги, накопив по гривеничку, заделывались крутыми в какой-нибудь Ершовке. Но и те не мошной гордились, а тату якоря на кулачище.

Тишь да гладь. «Переделыватели» мира ещё бегают в штопаных пейсах. Повзрослее – мухлюют в лавчонках. Гимназист Ульянов – кудрявый зубрилка. В коварном Лондоне подумывают печатать марксовы идейки кириллицей.

Довольно ознакомительного отступления. Очень мучит любопытство: насколько хватит печорских? Кто подвёл? Могло ли быть по-другому?

Следующий обед прошёл гладко отлаженным.

Даже старпом пожаловал, что никогда не случалось. Пофиг сон. То-то! Теперь все в истинном меридиане. Греются настроенческими искорками, на сухую никак не высекаемыми.

Новые сутки. С погодой везёт. Достаивается детская вахта. Начало ожидаемого с минуты на минуту. Однако ж, какова досада! Оказывается, он – мастер – не первый! Розовощёкий медик на опережение припёрся. Всякий бы просёк: док Серафим в поддатии. Глазки его замаслены. Морденция кривится глупой нипочёмностью.

Поэтому на кэпа уставился, словно на забавного пациента. И давай фамильярничать.

Неуставной перебор подействовал ушатом из болота. Мастеру ли молча сушиться? Как-никак из нервных военных мальчишек. Вкусил жестянку жизнь со всех сторон. Выражениями пользовался любыми. К примеру, госпитальных калек.

– Ты! Ты! Помощник смерти! Штопаная клизма! Вон, бездельник водниковский.

Разное восприятие помешало обоим определиться окончательно. Хитроватый со студенчества, Серафим не желал отклеивать зад.

(Недаром в будущем главврачом поликлиники заделался и дочь Причерта[8 - Причерт – начальник архангельского порта в шестидесятые годы 20-го века.] окрутил).

Обязанный безраздельно властвовать, кэп потаённо кипел нутром. Кают-компания полнилась с заметным оживлением. Прежде всего – стаканы под краник. Тусклой охрой проявилась в них братская влага. В силу отечественной привычки командиры изволили чокаться.

– Полагаю, доктору довольно. Разве компотику ему по состоянию.

Впредь вести себя серафимово.

Капитанская прилюдная язвительность вынуждала к ответу. Пусть и жалким лепетом во спасение подпорченной чести. Щёки дока окончательно раскрасились. Голоском вместо куда-то подевавшегося настоящего: Сорока-ворона кашу варила. Сорока-ворона деток кормила. Первому дала – он воду носил, Второму дала – он дрова рубил, Ну и так далее. А ты, шестой, у ворот постой.

От защитной считалочки лопнула последняя выдержка.