Тельняшка жизни

На нижних плитах оценил ладонью температуру картерных крышек динамки, корпусов ходовых насосов и… лобики не ожидавших дерзости гордецов. (Тогда в море по двое стояли). «Короли» сникли.

Судоводителей угораздило часами позже камни найти. Кадры Сергеевича тут же в переадресовку, а я ещё пережил зимнее докование.

Через пару лет попадаю на «Абагур», где тоже любили подчеркнуть своё. И гораздо повесомей, чем литр засохшей киновари. Главной фишкой у экипажников был главный двигатель – настоящий швейцарский «Зульцер».

При отходе от «тайваня», после погрузки молдавскими бригадами понадобилось привести караван в походный вид. Машинным людям выпало ровнять бурелом над третьим и четвёртым трюмом.

Принялись мы за дело на якорной стоянке с заманчивым видом родного города. Уходили на зиму, настроения никакого.

Вдруг самостоятельно летит прямо в руки баланина. Поднимаю голову, а это (Ахтунг!) Рохин. Прибыл, значит, и сразу включился. Теперь точно скучно не будет. Ему в большей развеске, потому как умеет высекать смех.

Шуточки Сергеевича часто сходились на мне. Вот вдарила очередная:

– Нос-то у тебя ещё больше покраснел. Говорил же: запивай кефиром.

С этой минуты новоприбывший сразу застолбил вакансию остряка и бывалого. Кисло смеялся и я. Пикироваться с ним – что против ветра…

Засветло зашабашили. Последний кругляк лёг подобающе. Обтяжка найтовыми – дело сугубо матросское. Объявляется:

– Всем свободным от вахт и работ увольнение до 23.00.

Дядя Витя, уже давно свой, кричит плотнику:

– Давай мости «Новгородский» с «Костромским» доски в четыре.

Вернусь – кренами проверю.

И отбыл адмиралом на рейдовом катере проститься по второму разу.

На том «Абагуре» попали мы с Сергеевичем под укоризненный перст судьбы. Через это получили вразумление.

Из первого же выхода на берег в каком-то кубинском захолустье старого юнгаша привели под руки. Спасая его от неприятностей, потащили вдоль надстройки, затем по трапу на главную палубу. Там его полностью доверили мне.

В коридоре матросов стараюсь половчее перехватиться. Неисправимого в своём жанре прислонил к вечно запертой двери фотолаборатории.

Та возьми и распахнись по закону подлости, увлекая в падение обоих. Сергеевич шмякнулся в той черноте без последствий. Я же по росту никак не мог разминуться лбом с фаянсовой раковиной. От дикой боли сразу пожелал невыполнимое: больше не таскать пьяных и самому не быть волочимым. На третье, заняться наконец-то своей запущенной жизнью.