Завистливые Боги

Обычно после этого их отправляют сразу в Треблинку.

Но не в этот раз. Ганс чувствовал, что что-то здесь не так.

Дверь закрылась и оба солдата встали на караул.

– Слышал про новый приказ из штаба? – шёпотом спросил Густав, словно угадывая мысли напарника. – Ходят слухи, что гетто прикроют!

– В смысле? – не понял Ганс, одним ухом прислушиваясь к тому, что происходит в кабинете. – Что это значит?

– Генерал Штропп прибыл сегодня не для инспекции, – продолжал Густав, на губах которого заиграла противная ухмылка.

 – Завтра он поведёт нас в гетто, чтобы депортировать оставшихся жидов. Сукины дети запаслись оружием и так просто не сдадутся. По мне давно надо было это сделать, освободить город.

– Но, если у них есть оружие… – растерянно забормотал Ганс.

– Что у них есть? Десяток ружей и пистолетов? – усмехнулся Густав. – Когда ты тискал деревенских простушек на западе, мы с ребятами вели бой с этой ордой. Зимой они устроили пальбу, пытаясь не дать нам загнать евреев в вагоны для отправки в лагерь.

Сейчас готовится то же самое. Ты думаешь на кой чёрт мы привели этих четверых к Копсу? Их схватили, когда они пытались перевезти оружие в гетто. Евреи могут знать о приближающемся восстании.

Ганс ничего не ответил. В душе скребли кошки. Если всё так, как говорит Густав, утром начнётся настоящая резня. А что касается узников в кабинете…

– Ах, твою ж…

Густав поморщился и схватился за живот.

– Ганс, прикроешь? Я по-быстрому сгоняю в сортир, – затараторил он. – Счас навалю в штаны прямо здесь…

Ефрейтор сухо кивнул, погружённый в свои мысли.

Густав побежал к лестнице, подпрыгивая как кенгуру. Не удивительно, столько съесть просроченных огурцов из банки…

Из кабинета доносились тихие голоса допрашиваемых евреев. Неожиданно раздался громкий женский крик и звук удара, словно что-то упало на пол.

Ганс приник к замочной скважине. Не самый лучший и почти детский поступок. Но любопытство и страх сильнее благоразумия.

Штандартенфюрера не видно. Проглядывается лишь край чёрных сапог, выступавший за коленопреклоненной женщиной.

Еврейка склонилась над телом старика, лицо которого повернулось к двери. Ганс чуть не выронил «маузер», увидев остекленевшие глаза, в которых застыло выражение непомерного ужаса.

– Третий Рейх дал евреям право на жизнь, – раздался голос Копса, бесстрастный и металлический. – Четыре года жидов держали в городе, а ведь само ваше существование являлось пощёчиной Германии. Но теперь с этим покончено.