Сувенир для фрау Моники и побег за любовью

Стал придирчив и занудист, даже голос изменился: сделался высоким и писклявым, но вологодский выговор не исчез.

Рядом с Русаковым шагает разводящий третьей роты, черный, похожий на цыгана парень. Сегодня Иван и Русаков меняют их, чернявый уведет своего часового, а Иван останется.

Пост Русаков принимает дотошно: окна, замки, двери, пожарный инвентарь и все остальное.

– А печать где? – спрашивает он, подойдя к двери одного из складов хозвзвода.

– Вот бегемот, возмущается разводящий третьей роты, – я ж ему звонил, сказал «приеду».

Ну, чума ходячая! Вечно у него не как у людей, – это он в адрес прапорщика, завскладом Коновалова.

– Пока не опечатает, пост не приму, – твёрдо говорит Русаков.

– А я что, опять стоять буду?! – возмущается часовой.

– А ты молчи, иди и охраняй, – говорит Русаков.

Часовой, щупленький солдатик в помятой гимнастерке, с красными от недосыпа глазами, дуется, бурчит и отходит. Через сутки Иван тоже будет таким же – усталым и помятым, а сейчас они с Русаковым как новые пятаки – выглаженные, розовые и бодрые.

– Ладно, – соглашается Русаков, – часового сменим, он тут ни при чём, а тебя, – он поворачивается к разводящему, – не отпущу, пока печати не будет.

– Ну, я ему устрою, – в сердцах говорит тот.

Иван принимает пост и спрашивает у Русакова насчет Коновалова – пускать его на пост или нет. По инструкции без разводящего не положено, но он знает, что и Русакову тащиться сюда еще раз неохота, и он мнется, но потом, найдя предлог, говорит:

– Пустишь, он же на своём драндулете приедет, а я что, за ним бежать буду?

Иван остаётся один, обходит бокс, классы и поднимается на вышку.

Она стоит чуть в сторонке, на пригорке, и с неё видно все нехитрое хозяйство шестого поста и далеко вокруг.

Вечереет. Тихо, прохладно и благодатно. Солнце скрылось за холмы, и звон колокола стал четче и призывнее. Он плывёт над притихшей землёй, над островерхими черепичными крышами плотно сбитых деревушек. Красными пятнами на темно-зелёном они расположились невдалеке.

Часов в десять всё вокруг уснёт и угаснет, и только редкие огоньки будут теплиться до утра. А завтра, еще затемно, всё оживёт: черные, с белыми пятнами коровы, спокойные и мудрые, выйдут на зелёные луга и, прикрывая печальные глаза, примутся со вздохом рвать сочную траву, а по бетонке мимо поста к лесопильному заводику неспешно проедут на велосипедах рабочие. Они будут негромко переговариваться, и звуки, четкие в утренней свежести, поплывут над землёй.