Кощеево седло. Всеслав Чародей – 3

У самого помоста, сбитого из толстых брёвен, притёрлось несколько лодей, туда Колюта и направился.

Никто издалека (да и вблизи тоже!) не смог бы сказать, глядя на Колюту, что когда-то этот человек был воем и даже гриднем. Согбенная спина скрывала высокий рост, опущенные плечи не давали заметить могучие когда-то (да и сейчас не сильно ослабли!) мышцы. Серая небелёная рубаха до колен, залатанная там и сям по-мужски крупно, такие же посконные порты, кожаные поршни, тоже там и сям зашитые.

Серая свита поверх рубахи, подпоясанная мочальной верёвкой, валяная шапка. И – полуседая борода в сочетании с длинными волосами.

Калика.

Около второй лодьи калика на мгновение задержался – рядом с брошенными на вымол сходнями сидели на корточках два холопа, в которых Колюта намётанным глазом вмиг признал кривичей. Бросив по сторонам беглый взгляд – не видно ли купца-хозяина – он шагнул ближе.

– Кривичи? – негромко спросил он.

– Ну? – угрюмо, не то отвергая, не то подтверждая, буркнул один, неприветливо глядя на калику. А с чего ему приветливо на киянина глядеть?

– Из Менска ли?

– Ну из Менска, – всё так же неприветливо подтвердил тот. Второй только зыркнул хмуро, но промолчал. Но Колюта не унимался:

– Так ваших ещё зимой всех побрали, пригнали и попродали. А ты о сю пору здесь?

– А меня воевода Коснячко сначала себе хотел оставить, – криво усмехнулся кривич.

Кривич. Криво.

– А потом?

– А потом передумал, – холоп усмехнулся ещё кривее. – Зубы мои ему не показались. Остры больно.

– А ты… – Колюта на миг запнулся.

– Ну? – кривич поднял глаза.

– Не помнишь такого – Горяя-киянина?

Кривич несколько мгновений смотрел на Колюту всё с тем же равнодушием, потом покачал головой и отворотился. Но тут неожиданно подал голос второй.

– Я знаю такого, – этот смотрел и вовсе почти враждебно.

Изрядно заросшая голова была когда-то брита, длинные усы смешивались с длинной щетиной на подбородке. Это вой. – Он твой сын?

– Нет, – калика покачал головой.

– Он погиб, – обронил вой, равнодушно отворачиваясь. И вдруг обернулся опять, сквозь равнодушие прорвалась нечеловеческая злоба, глаза засверкали. – Он шёл пешком через дебри, зимой, чтобы нам весть донести о зимнем походе.