Мальчики из провинции

За гаданием Февронья и не заметила, как пошла вся ночь, светлая, как и все летние ночи на севере.

Куст перестал шевелиться – девчонка затаилась, но край понёвы торчал из-за листьев боярышника по-прежнему.

– Вылезай, говорю! – повторила Февронья, добавив в голос железа. И льда. – Я всё равно тебя вижу! Вылезай, не то отшлёпаю!

Куст снова вздрогнул, ветки раздвинулись, и девчонка выбралась на берег, цепляясь рубахой и понёвой за ветки.

Февронья угадала.

Акулина встала перед ней и, подняв голову, дерзко поглядела прямо в глаза.

– Нахалка, – процедила Февронья, борясь с желанием дать девчонке оплеуху. Акулина молчала, глядя в сторону. – Подглядывала?

– Ну, – ответила та коротко, всё так же не поднимая глаз.

– Для чего? Сглазить хотела, помешать?

– Ну, – тупо повторила Акулька. – Не сглазила ведь. Не стала мешать.

– Почему? – взаболь захотелось понять.

– Передумала, – помолчав, призналась Акулина и, наконец, подняла голову. – Поняла, что не поможет.

Она вдруг расплакалась и уткнулась Февронье в плечо.

– Не поможет, девонька, ох, не поможет, – проговорила Февронья, гладя Спиридонову дочку по плечу и чувствуя, как намокает на плече рубаха. – И куда только мамка твоя смотрит…

Драть бы тебя хворостиной, да работы б тебе побольше… чтоб дурь твоя позабылась.

Вслух она этого вестимо, не сказала. Очень может быть, что и зря.

– Она мне говорила… – призналась Акулина, отлипнув, наконец, от Февроньина плеча. Глянула серыми, срыжа, глазами, холодными и упрямыми – даже сейчас, в слезах, холодными. – Говорила, что не пара он мне.

– Или ты – ему, – безжалостно поправила Февронья.

– Ну и так говорила тоже, ага, – шмыгая, кивнула Акулина. Потёрла глаза, потом шагнула к воде, зачерпнула, плеснула в лицо. Плоские волны плеснули на выступки, залили вязаные копытца козьей шерсти, но девчонка не обратила на это внимания.

– А ты – всё равно…

– Ну да, – Акулина подала плечами, обернулась, глянула мокрыми от слёз и морской воды глазами. – А потом и поняла, что не поможет…

– Он всё равно не останется, – холодно сказала Февронья, а у самой в глубине души заныло. Он все равно не останется, – повторила она про себя. Кабы её воля, так она бы сама сейчас по-иному ветер дразнила, чтоб больше сын не ворочался, чтоб остался дома.

Да вот только не дело это.