Жребий изгоев. Всеслав Чародей – 1

Да только про те мечты сегодня забыть впору – братья Ярославичи освободили Судислава из плесковского[4 - Плесковский – псковский. Плесков – древнерусское название Пскова.] поруба только когда он пообещал им отступиться от прав на великий стол и согласился на пострижение в монахи.

Забудь про мир, входящий, – сказали Колюте при пострижении. Нет теперь здесь ни князя Судислава, ни гридня Колюты, есть старец Савва и чернец Анфимий. Онфим. Всё.

Снизошли Ярославичи и митрополит Иларион к бывшему князю – дозволили взять с собой даже и в монастырь слугу, чтобы немощь старческая окончательно не доконала Судислава.

Только Иларион условие поставил – не должно в монастыре находиться мирянам. И заставили гридня Колюту, в жизни никогда крест на себя не вздымавшему, постриг принять.

– Колюта, – вновь окликнул бывший князь.

– Что, княже? – бывший гридень настороженно покосился на дверь – не слышит ли кто. Новости обители отчего-то быстро становились известны настоятелю, и если прознает кир Алимпий про то, что двое монахов опять величают друг друга мирскими назвищами, то епитимьи не миновать, будь один из них в прошлом хоть дважды князь, а другой – хоть трижды гридень.

– Скажи мне, Колюта… – Судислав помедлил и всё-таки договорил. – Как мыслишь, в чём мы ошиблись?

– Про что ты, Судиславе Ольгович? – не враз понял Колюта.

– Вот мы все… – нетерпеливо повторил старец Георгий. – Святополк, Брячислав, Борис… я. В чём мы ошиблись тогда, пятьдесят лет тому?

Чернец Онфим вновь покосился на дверь – не стоило бы вновь поминать мирские события… да ещё такие как те.

А гридень Колюта пожал плечами:

– Что я сейчас могу сказать, княже? Кто знает?

Судислав, почти не слушая, покивал головой – свет в его глазах уже снова угасал, князь уходил в себя, в свои воспоминания.

Истовым христианином Судислав так и не стал, хотя крещён был ещё в детстве. Да и как тут станешь-то? Пестун, гридень Барята, Колютин отец, почитал Перуна и воспитанника своего к тому же приохотил.

Мать, княгиня Адель, хоть и христианка с детства, а всё же не хватало духу у неё пестуну возразить – да так возразить, чтобы навсегда понял. А жаловаться самому великому князю – гордость не дозволяла.

Духовник княгини как-то укорил её – не гордость, мол, тебя гнетёт, а гордыня. Мать тогда помнится, только губы поджала и смолчала, а вот он, Судислав, вскипел.