Не-доросли. Холодные перспективы

Но это была не Кострома, и на дворе стояла не семик, и уж тем более не петровки. И Париж, не отрывая от неё взгляда, отсутствующим голосом сказал:

– Я не люблю повторять. И не люблю пояснять очевидное, – и после почти незаметной паузы пояснил. – Потому что не люблю, когда меня держат за дурака.

Он шевельнулся, едва заметно, но в его движении было столько угрозы, что Грегори даже чуть попятился. Будь он собакой, у него бы шерсть на загривке встала дыбом. А вот Яшка… этот даже не шевельнулся, продолжая искоса смотреть на франта.

Грегори тоже смотрел, не отрываясь, – он ждал, что вот сейчас у Парижа в руках появится нож или он повернёт набалдашник трости и выдернет изнутри длинный тонкий стилет – доводилось ему слышать про такое от чугунных во время вечерних посиделок в спальне.

Да кто ж он такой, в конце-то концов?! – молча завопил Глеб непонятно кому.

Никто не ответил.

– Ну? – холода в голосе франта прибавилось.

– Ладно, – сдался, наконец, Яшка, шагнул к Парижу, шевельнул рукой, словно вынимая что-то из-за кушака.

Трубку?

Нет, трубка осталась на месте!

Перстень!

Блеснуло на грязной ладони бульвардье белое золото, искристо сломался свет на гранях камня, и Грегори тут же вспомнил, как осенью уличники разрезали стекло, чтобы залезть в спальню корпуса. Так вот оно что.

– Ага, – сказал Париж с удовлетворением. – Я так и знал, что ты врёшь.

– Ну чего сразу «врёшь»-то? – немедленно затянул Яшка, переминаясь с ноги на ногу и юля глазами.

Врёт, – мгновенно понял Грегори. Впрочем, атаман и не старался притворяться, так, видимо, для порядка ныл.

Положено так.

– Давай сюда, – непререкаемым тоном сказал Париж, и Яшка послушно шагнул к нему, протягивая перстень. Дальнейшего Грегори не только понять не успел, но и увидеть. Франт коротким неуловимым движением сцапал атамана за ухо, крутанул – и Яшка взвыл, падая на колени. Кадет сделал было движение, собираясь броситься на помощь (оно, конечно, Яшка ему – никто, но всё же!), но остановился, поражённый тем, что ни в лице, ни в глазах Парижа не было ни злости, ни удовольствия, ни злорадства даже – только холодная скука, словно он выполнял наскучившую обязанность.

Да и Яшка, хоть и орал по-настоящему, а было в его голосе что-то нестерпимо фальшивое, словно напоказ это делал.

– А дружок-то у тебя неплох, – одобрительно покосился франт на Грегори.