Встречи и расставания

Кира Евсеевна выпотрошила рюкзак, накинула его на бредящую Надю, сунула Войковой и Ирочке Беловёрстовой что-то из бабьих интимных вещей, сама крепко зажала в руке ослепительно белый купол бюстгальтера. Тут тонкое пение уже начавшего двигаться песка сменилось рёвом, и они исчезли в гудящей обрушившейся на них черноте.

– Лицо, лицо закрывайте! – прокричал Гурьев, хрустя песчаным воздухом, и уткнулся в полотно, рвущее кверху его тело…

…Он пытался думать о работе, о том, что принесёт ему эта экспедиция, о своём заставленном книжными полками кабинете.

Но в голову лезло то, о чём он старался забыть вот уже пять лет и что порой по ночам будило его, заставляя в мягком свете ночника наклоняться над Надей, осторожно касаться её, убеждаясь в её существовании. И как в снах, он молча плакал сейчас от страха, а песчаный поезд над головой всё мчался не кончаясь, и тело разрывалось, желая одновременно и прикрыть Надю, и сровняться с землёй…

«Зачем?! Зачем?!»

…Надя била его по щекам, когда состав пронёсся и Гурьев потащил её вниз с насыпи, упирающуюся, безумную, не чувствуя боли от этих пощёчин и кривясь от боли иной, не имеющей ничего общего с его плотью…

«Гурьев, я пустоцвет… – Она говорила это, не глядя на него, не отходившего в те дни от её постели.

 – Гурьев, я не продолжу твою нить, ты не будешь бессмертен… Тебе нужна другая женщина, тебе нужны дети… Отпусти меня…»

Он только молчал в ответ, не соглашаясь с ней…

…Его вдруг потянуло вверх, в гудящий мрак, и он, ещё сильнее вжимаясь в песок, сквозь рёв и темень услышал крик Киры Евсеевны:

– Полог!

И далёкий голос Ирочки Беловёрстовой:

– Я сейчас…

А потом тело его потяжелело, опять слилось с песком, и он догадался, что четвёртой опорой их защиты от адовой круговерти стала Ирочка Беловёрстова.

Вдруг стало тихо.

Привыкая к тишине, он ощутил саднящее от колотых песчаных ран тело.

Потом открыл глаза, увидел рядом со своим лицом широкий, оголившийся зад Войковой, а за ним острое Надино плечо, и замер, не решаясь отпустить полог и стремясь прикоснуться к этому плечу.

Закашлял Сирош, надрывно, рвотно.

– Пронесло, – глухо сказал он, откашлявшись. – А может, пауза…

– Ой, дождик… – услышал Гурьев голос Ирочки Беловёрстовой. – Дождик!

Хлопнул полог, светлый клин лёг на Надю, и Гурьев наконец-то дотянулся до неё, не обращая внимания на охнувшую под его весом Войкову.

– Как ты? – тихо спросил он, и Надя настороженно вскинула глаза.